Если проанализировать карту разрушений, произведенных мировым кризисом на развитых финансовых рынках Европы, бросится в глаза, что самые красочные скандалы из-за масштабных убытков, понесенных банками и страховыми компаниями, произошли в странах, где больше всего граждан считают себя атеистами или агностиками. Прежде всего, это Великобритания и страны Бенилюкса. А в католических странах юго-запада Европы общая ситуация выглядит гораздо спокойнее. Здешние финансовые группы не только не находятся на грани банкротства, но и позволяют себе потихоньку прицениваться к небольшим восточноевропейским компаниям.
То, что построенная на либеральной идеологии культура бизнеса последних десятилетий плохо уживается с христианством, трудно не заметить. Нельзя одновременно служить двум господам, Богу и мамоне, – сказано в Евангелии от Матфея. Между тем в либеральной модели главная добродетель – это как раз успех, выражаемый уровнем дохода.
Сейчас практически никого не интересует, насколько полезны услуги компании X для общества – задать такой вопрос её владельцам или менеджерам журналисту из уважаемого издания просто неприлично; зато всем интересна её EBITDA. Если EBITDA растет, а Уголовный кодекс не нарушен – компания априори считается полезной. Заметим, что этот принцип был распространён и не только на коммерческие компании, но и на образовательные учреждения, железные дороги, здравоохранение, пенсионную систему и т.д. То, что нерентабельно, должно если не исчезнуть, то довольствоваться очень скромным местом в обществе. Оккультная «невидимая рука рынка», которая сама определит, что нужно людям, – вот суть идеологии, в русле которой следует новейшее российское государство вместе с остальным человечеством.
Как-то неожиданно, однако, по мере того, как мировой кризис набирает обороты, оказалось, что рынки не существуют вне общества, а самой эффективной стратегией в итоге «рыночного естественного отбора» может быть стратегия платоновского разбойника, наживающегося на попрании общественных интересов. В роли такого разбойника на Западе сейчас оказались финансовые компании. В итоге финансовый сектор в развитых странах сам стал не вполне рыночным институтом, поскольку для его компаний интересы клиентов перестали быть самым главным фактором, определяющим их поведение. Это с мясокомбинатом просто: сколько колбасы продал, такая у него и EBITDA; а финансовая компания может, к примеру, секьюритизировать риск снижения собственной пятилетней прибыли из-за климатических изменений на планете и получить совершенно волшебный годовой отчёт, гарантирующий менеджменту не менее волшебные бонусы. Причем для мясокомбината, заметим, необходимо оборудование, большое помещение, сырье; для инвесткомпании достаточно офиса, нескольких компьютеров и кофемашины. Если наступят неблагоприятные времена, финансовая компания может переехать в другой офис или другую страну, снизить бонусы менеджерам, сократить часть сотрудников и спокойно продолжать бизнес. Мясокомбинату же в случае, если мясо сильно подорожает или упадёт спрос, придётся намного хуже. То есть, с точки зрения «невидимой руки рынка», финансовые компании намного эффективнее мясокомбинатов: тем более что в условиях свободного рынка последние в случае серьёзных проблем как раз и идут на поклон к первым. Кстати: именно «финансовые инновации с низкой социальной значимостью» официально названы английским Управлением финансовых услуг в качестве одной из трёх основных причин финансового кризиса, наряду с макроэкономическими противоречиями и пробелами в регулировании.
В защиту «невидимой руки рынка» существует и такой аргумент: именно она способна создать рынок там, где его нет. Именно она стремительно заполнила полки магазинов в начале 90-х, любят вспоминать либеральные экономисты. Но они как-то не любят обсуждать, почему розничные сети установили диктат над поставщиками продуктов, заставляя их снижать цены ради повышения маржи самих сетей, отнюдь не в пользу покупателей. (И, кстати, не в пользу сельского хозяйства, которое оказалось одним из главных источников новостей о дефолтах компаний минувшей осенью, как только появились первые признаки кризиса.) Можно, конечно, возразить, что такой феномен возник как раз потому, что принципы свободного рынка – прежде всего свобода конкуренции – были со временем попраны. Однако в том-то и дело, что попираются-то они не просто так, а во имя главного рыночного идеала – эффективности. Просто владельцы супермаркетов однажды обнаружили, что «нагибать» поставщиков – эффективнее, чем не «нагибать».
Выразительным примером того, насколько «успешно» работают в обществе рыночные механизмы при создании новых систем с нуля, может служить пресловутое обязательное страхование автогражданской ответственности (ОСАГО). Это был великолепный эксперимент, результаты которого как раз стали очевидны нынешней весной, в обстоятельствах кризиса.
Не столь важно, что основными лоббистами введения такого страхования в начале 2000-х годов были сами страховые компании: система ОСАГО существует во всех странах, которые принято назвать развитыми, и не только, и выполняет определённую социальную функцию. Её можно рассматривать как дополнительный налог на автовладельцев, но это как-никак налог на возмещение ущерба пострадавшим. Нормирование правительством величины и структуры тарифов на ОСАГО должно служить гарантией того, что деятельность по «автогражданке» не станет источником безосновательного обогащения страховщиков – иными словами, большой маржи им не получить. При этом наличие на рынке множества конкурирующих между собой страховых компаний должно заставлять их следить за качеством собственных услуг. А чтобы не было искушения собрать с клиентов деньги и удрать, на союз автостраховщиков возложена почётная обязанность платить по обязательствам безвременно ушедших коллег из специального фонда, который финансируется всем страховым миром. По идее, такой механизм должен понудить страховщиков изгонять нерадивых сотоварищей из профессионального союза, в результате чего те потеряют доступ к рынку. Просто, логично, рыночно. Однако идиллия разбилась о быт.
Стартовые условия эксперимента были ультралиберальными. В Российский союз автостраховщиков были приняты буквально все желающие. С тех пор число участников этого бизнеса стабильно превышает полторы сотни, несмотря на то что за пять лет существования рынка с него ушли уже почти тридцать компаний, причём в основном со скандалом. Таких уходов в скором времени будет еще больше. Сейчас у 42 компаний, которым принадлежит почти половина рынка ОСАГО, уровень отношения выплат к их премиям превышает внушающий тревогу показатель в 60% (если отношение выплат к премии составляет 70%, это означает, что компания работает в ноль, ей не остаётся денег на себя; если выше – то компания в убытке). И страховщики взывают к властям о помощи (прежде всего, о повышении тарифов на ОСАГО, но есть и более конкретные просьбы). Однако государство не слишком спешит их спасать. Несмотря на кризис, с 1 марта введена процедура прямого урегулирования убытков при авариях, которая сильно ударит по страховщикам. Тарифы на ОСАГО лишь несколько скорректированы, о более значимом их повышении Минфин обещал подумать летом. Более того, холдингу «Росгосстрах», одному из самых крупных игроков на рынке ОСАГО, правительство отказало в декабре в предоставлении бюджетных денег на увеличение уставного капитала. И если владельцы «Росгосстраха» найдут деньги на эти цели в других местах, у государства больше не будет блокирующего пакета акций этой компании, созданной в свое время из руин советского Госстраха.
Государство вполне можно понять – в своих бедах страховщики «автогражданки» во многом виноваты сами. Как было отмечено выше, из каждых 100 рублей, которые платит автовладелец за полис ОСАГО, 70 рублей должны идти на страховые выплаты потерпевшим – так рассчитаны тарифы. Но некоторые страховщики начали платить посредникам, которые продавали страховки – агентам, автосалонам, банкам – комиссионные в размере 40 – 60% от стоимости проданного полиса. В таком случае страховые выплаты по этим полисам они могли платить либо из какого-то другого источника, либо, если компания занималась преимущественно автострахованием, –только за счет новых проданных страховок. Иными словами, во втором случае получалась просто финансовая пирамида. Время от времени такие пирамиды как раз и рушились, но им на смену приходили новые. Сейчас, когда кризис остановил продажу автомобилей в кредит, пирамидально организованные страховщики могут выявиться в ещё большем количестве.
Возникает закономерный вопрос: а почему же крупные компании, не рассчитывающие сбежать из своих офисов через два-три года, соглашались с такой ситуацией? Ответ: «невидимая рука рынка» оказалась сильнее соображений здравого смысла. Просто более взвешенная и осторожная стратегия в автостраховании была бы менее эффективной – и отнюдь не только для строителей «пирамид», но и для владельцев серьёзных компаний.
Дело в том, что европейские страховые группы открыли для себя на карте Россию. Сначала они скупили страховые компании в Восточной Европе (практически всюду, кроме Польши и бывшей Югославии, национальных страховщиков почти не осталось), потом набросились на Украину – после «оранжевой революции» многие на Западе всерьёз полагали, что Украина вот-вот вступит в Евросоюз. Деньги за приобретаемые компании платились отличные, иногда просто изумлявшие инвестиционных аналитиков. Во второй половине текущего десятилетия то же самое стало наблюдаться и в России.
Поведение западных страховщиков тоже объяснялось просто. Когда вы работаете на хорошо развитом рынке и находящееся под вами подразделение собрало на 100 миллионов долларов больше выручки, чем в прошлом году, в итоговом отчёте это достижение может обернуться скромной цифрой прироста в 1%. А если вы в стране, где население только узнало слово «страхование», получили в прошлом году сборы в 10 тысяч долларов, а в этом – уже 15 тысяч, то ваша отчетная презентация будет украшена гигантской стрелкой, указывающей на 50-процентный рост. Чем больше таких красивых картинок в презентации, тем больше надежд на корпоративные коврижки – бонусы и прочее. Поэтому менеджеры, отвечающие в транснациональных корпорациях за «развивающиеся рынки», очень полюбили восточную часть Европы.
Чтобы продать свою фирму подороже, российский собственник страховой компании должен был предъявить покупателю долю рынка позначительней. Значит, нужно было продавать побольше полисов – и платить посреднику те же 50%, которые давали конкуренты. И «невидимая рука рынка» подгоняла, подгоняла компании к пропасти, которая разверзлась, когда грянул кризис.
Конечно, можно обвинить государственные органы – почему они-то не проследили, что творится с комиссионными и пирамидами. Однако система ОСАГО изначально предполагала ставку на саморегулирование рынка, для подробного контроля просто не было ни нормативной базы, ни целевых установок. А как раз аккурат к вводу «автогражданки» произошла взлелеянная Г. Грефом административная реформа, в ходе которой отделили органы надзора от органов нормотворческих. В итоге подозрительную возню на рынке автострахования наблюдал Росстрахнадзор, но чтобы получить полномочия для её прекращения, ему следовало просить о принятии соответствующих норм Минфин. Кто же станет добиваться для себя дополнительной работы, которая ничего, кроме скандалов, не обещает?
Так что эксперимент по либеральному строительству страховой отрасли был проведен чисто – не придерёшься. Результат – за шесть лет всей этой суеты желаемый «цивилизованный» рынок страховых услуг в России так и не был построен (хотя отдельным его представителям личное благополучие отстроить вполне удалось). Есть и побочное следствие: десятки тысяч людей, в основном молодых и часто способных, которые были привлечены страховыми компаниями на работу, успели получить за это время значительную дозу корпоративного цинизма. Впрочем, приобретённый цинизм может им и пригодиться - областей деятельности, где интересы потребителей и общества находятся на последнем месте, в России сейчас предостаточно.
Кстати, глава Росстрахнадзора Илья Ломакин-Румянцев, под надзором которого страховой рынок провёл «автогражданскую пятилетку», в конце марта 2009 года тоже сменил род деятельности – ушёл на пост начальника Экспертного управления президента РФ.
Что из всего этого следует? А следует то, что ради прибыли можно создать компанию, но ради прибыли компаний нельзя создать жизнеспособную систему, обслуживающую общество.
Возможно, следует вернуться к хорошо забытой идее: финансовые, торговые и прочие предприятия, а также соответствующие рынки должны существовать не для того, чтобы их участники получали прибыль, а для того, чтобы оказывать обществу определенные услуги. И дело государства – конечно же, не в том, чтобы торговать валенками, как в СССР, а в том, чтобы, стоя сверху над каждым рынком, смотреть, выполняет ли он свою основную функцию, определённую интересами общества. Перевозчики должны возить, строители – строить жильё, а не финансовые пирамиды и т. д. А если обнаруживаются отклонения, принимать меры (фискальные, например), снижающие маржу тех, кто этими интересами пренебрегает. А те, кто выполняет свою функцию добросовестно, пусть себе получают прибыль и свободно конкурируют. В этом нет ничего невозможного – более того, юридически такая система регулирования гораздо проще, чем при нынешних подходах, предполагающих, что система регулирующих норм должна соответствовать всем теоретически возможным ситуациям, заменяя политическую волю.
Всего-то и нужно лишь - понимать, что поклонение идолу маммоны идолопоклонников до добра не доводит.