«Минувшее меня объемлет живо…»

telegram
Более 60 000 подписчиков!
Подпишитесь на наш Телеграм
Больше аналитики, больше новостей!
Подписаться
dzen
Более 100 000 подписчиков!
Подпишитесь на Яндекс Дзен
Больше аналитики, больше новостей!
Подписаться

Здравствуй, племя

Младое, незнакомое! не я

Увижу твой могучий поздний возраст,

Когда перерастёшь моих знакомцев

И старую главу их заслонишь

От глаз прохожего. Но пусть мой внук

Услышит ваш приветный шум, когда,

С приятельской беседы возвращаясь,

Весёлых и приятных мыслей полон,

Пройдёт он мимо вас во мраке ночи

И обо мне вспомянет.


А. С. Пушкин. «…Вновь я посетил»


Воспоминания — жанр особый. Они несут с собой аромат эпохи, тот самый неповторимый дух времени, который так дорог любопытствующему сердцу потомков. Они передают неуловимые на застывших лицах портретов и фотографий живые черты великих и малых предков наших, связуют поколения и эпохи, оплодотворяют нашу память, наполняя её истиной минувшего. Они восстанавливают нить родства, тем самым как бы уплотняя время. Воспоминания — жанр свободный, не стесненный жесткими рамками канонов; часто они подвластны ассоциациям: взгляд, нечаянно упавший на какой-то предмет, терпкий запах духов, музыка, живописное полотно… — всё, всё может таинственно всколыхнуть нашу память, и двинется вспять «река времён», и принесёт из глубин своих ушедшее, милое, трогательное, счастье и горе, улыбки и гримасы, победы и поражения и многое-многое из того, что хранит в себе человек, чаще невостребованным. Но в истории каждого народа, впрочем, как и в жизни каждого из нас, есть особые дни памяти, когда главное место принадлежит воспоминаниям и только им. Один из таких дней — 26 мая ст. ст,. день явления в мир земной раба Божия Александра, сиречь Пушкина.

Традиция всенародного чествования поэта в этот день родилась на его родине, в Москве, во время открытия памятника Пушкину, которое и было приурочено к 26 мая. Однако из-за кончины императрицы Марии Александровны 22 мая пушкинские торжества были отодвинуты на 6 июня 1880 г. С особой ностальгической остротой переживался этот день в Русском рассеянии — День Русской культуры, именно так величали сей праздник русские беженцы, от Харбина до Парижа. Вольнее всего в этот день дышится в Святых горах, у могилы поэта за алтарём Успенского собора, в сельце Михайловском1, на берегу Сороти, в окрестных рощах… В 1918 г. Михайловское, Тригорское, Петровское подверглись большевицкому погрому и разграблению, тогда уцелел лишь домик няни, всё остальное было разрушено; а в Святогорском монастыре квартировала Башкирская дивизия2. И какое любопытное совпадение почерков — фашиствующие космополиты-сатанисты, как смогли, надругались над русскими святынями в Великую Отечественную; Михайловское, заповедные пушкинские пределы были стёрты с лица земли, могила поэта осквернена и заминирована… бои здесь были жестокие, и всё же, когда читаешь о разрушениях военных и революционных лет, рассматриваешь фотографии, не оставляет мысль о целенаправленном, специальном кощунстве, акте богоборчества, глумлении над великой православной культурой России, душою народа. И когда осознаёшь, что уже в июне 1949 г.3, к 150-летию А. С. Пушкина, подобно птице Феникс, восстала из пепла, как будто ожила «милая старина» — «приют спокойствия, трудов и вдохновенья», скромная усадьба поэта, домик няни (до 1944 г. это была единственная сохранившаяся постройка пушкинского времени), парк, параллельно шли реставрационные работы в монастыре — всё было восстановлено, невольно вспоминаешь с благодарностью сердца Семёна Степановича Гейченко (1903-1993), раба Божия, подвижника, послевоенного директора Пушкинского заповедника (до 1989), отдавшего жизнь свою возрождению русского национального самосознания, русского духа. «Я хорошо помню прекрасный июньский полнокровный день Пушкинского народного праздника, — писал о торжествах 12 июня 1949 г. поэт Михаил Дудин. — Я нарочно подчёркиваю н а р о д н о г о, потому что на нём, в этот благословенный день, наполненный солнцем и грозой, ливнями света и радугами, свистом птиц и пересверком молний, всех — и почтенного академика, и колхозника — объединяла одна святая любовь к чуду своего народа, к чуду своего языка — к вечному Пушкину. <…> И среди радостной, восхищённой и зачарованной толпы то тут, то там мелькала сухая высокая фигура резкого в движениях человека с выразительным острым лицом, с доброй улыбкой и густым наплывом русых волос, спадающих на глаза. Он то и дело поправлял их или единственной, правой рукой, или характерным взмахом головы. Он объяснял, советовал, показывал. Он был весь в движении. И незримое чувство удовлетворенности содеянным, может быть даже неосознанное, делало его прекрасным»4, — таким в тот день Дудину запомнился С. С. Гейченко. И нам он запомнился таким же, но уже в 1967-м; а потом — в 1991 г., Семён Степанович выступал тогда на празднике, водил нас по Михайловскому. Рассказы Гейченко удивительны, буквально переполнены чудесными событиями. Вспомним один из них: «— Скажите, могу я видеть директора Пушкинского заповедника? — спросил пожилой человек, входя в мою квартиру. Неизвестный назвался Суреном Тиграновичем Захарьяном. <…> — Вот какое дело, — сказал он, осторожно разворачивая свёрток и бережно вынимая из него какую-то книгу в изрядно потёртом переплёте. — Эта книга — из библиотеки вашего заповедника. Приобрёл я её случайно, осенью 1944 года, при довольно интересных обстоятельствах. В то время я служил полковым врачом. Однажды наша часть остановилась в небольшом местечке за Вислой. Воспользовавшись относительным затишьем, я захотел что-нибудь почитать. <…> …мой связной сказал, что недавно на дороге, по которой удирали гитлеровцы, он подобрал одну очень интересную книжку… Скоро я держал в руках солдатскую находку. Это была старинная книга, издания 1836 г., 15-й том “Библиотеки для чтения” Смирдина. …я взглянул на титул и увидел на нём фиолетовый штамп: “Библиотека музея Пушкинского заповедника, инвентарный № 1246”. Из газет я уже знал, что, отступая из Михайловского, гитлеровские захватчики разорили музей, а библиотеку увезли с собой в Германию. <…> С тех пор эту книгу я храню как реликвию военных лет. Недавно у меня появилась возможность осуществить давнишнюю мечту — побывать в заповедном уголке на Псковщине. И вот я здесь, и книга со мною. Прошу Вас принять её. <…> Я рассказал лишь про один эпизод. А сколько было подобных случаев! Сколько людей, живущих в разных концах нашей Родины, передали в заповедник бесценные реликвии пушкинской эпохи. Всех их объединяет любовь к великому поэту и патриотическое сознание, что всё, что делается ради Пушкина, — благо»5 (выд. — Н. М.).

И ещё с одним русским подвижником благочестия подарило Провидение в те дни встречу. То был выдающийся пушкинист гвардии подполковник Андрей Андреевич Черкашин (1919-1993), восстановивший в дотошных деталях родословную поэта и показавший, что Пушкин прямой потомок Рюрика6. По прямой линии у него в роду 12 святых, а вкупе с боковыми — 40. Труд Черкашина необъятен, многие отмечали, что под силу он был лишь целому научному институту; но, когда призывает Господь, преграды отступают. Андрей Андреевич рассказывал, как пришло решение заниматься Пушкиным, поистине неисповедимы пути Божии. Он воевал: в декабре 1941 бились с немцами в Полотняном Заводе у Малоярославца, там-то и встретил молодой боец одного старожила, который рассказал, что это за места: в 1812-м тут останавливался Кутузов, здесь выросла Н. Н. Гончарова, здесь бывал Пушкин… Тогда-то и дал он себе слово — коли суждено выжить в этой страшной войне, станет изучать наследие поэта. По сути, то было не просто слово, то был обет. Поразителен характер русский — так родился ещё один подвижник. Ведь Андрей Андреевич был военным и только в 1962 г. вышел в отставку. К сожалению, книга Черкашина вышла посмертно, денег не нашлось у «перестройки», чтоб издать, да и зачем Пушкин «молодым хозяевам» Земли Русской?! Но Промыслом Божиим книга всё же увидела свет в канун 200-летия поэта, она вышла в издательстве «Либерея»; а тогда, в 1991-м, — скромный буклетик «Потомок двенадцати святых» (М., 1990) с портретом Пушкина кисти Тропинина на обложке. Зато раскроешь его — и внутри тысячелетнее древо (сокращённая схема) «Святые корни русского поэта» и анонс: «Полная родословная А. С. Пушкина будет опубликована в 1990 г.».

И, конечно, тогда же незабываемая встреча со знаменитым правнуком Пушкина Григорием Григорьевичем Пушкиным (1913-1997). Не ошибёмся, если скажем, что его знала вся литературная Москва, нередко его можно было видеть в пушкинские дни, раздающим автографы, на Страстной (Пушкинской площади) у опекушинского памятника, часто приезжал он и в Михайловское. Удивительно похож бывал он в иные мгновенья на своего прадеда, кстати, о нём всегда почтительно говорил или «Пушкин», или «Александр Сергеевич», никогда не подчёркивал своего родства — высокой культуры был человек, настоящий аристократ, хотя повторял: «Я пролетарий»; открытый, весёлый, широкой души, добрый, общительный, гораздый на разговоры, в дискуссиях пушкинистов почти не принимал участия, крепко дружил и с Гейченко, и с Черкашиным, которого ему даже пришлось защищать, ибо нечистоплотные умельцы-«пушкинисты» попытались украсть труд учёного, присвоить его разыскания родословной Пушкина. Объединяло этих людей не только искреннее почитание русского гения, но у них словно бы одна душа была — чистая детская, светлый взгляд, лучистая улыбка, честь и благородство, открытое сердце и горячая любовь к народу и Отечеству своему. За плечами у всех — война, тернистый жизненный путь, но путь, пройденный вместе с Пушкиным! В 1999-м, в год 200-летия поэта, никого из них уже не было в мире дольнем, и как будто осиротело Михайловское… дух источился.

Пожалуй, пушкинистика России самая обширная ветвь нашей историко-филологической науки, и зародилась она ещё при жизни поэта, тогда же пришло и признание, вся Россия читала Пушкина. Пласт воспоминаний о нём занимает весьма большое место в пушкиниане — писали друзья и недруги, близкие и далёкие, критики, поэты, публицисты, учёные…

Он и сам любил внимать «преданьям старины глубокой». Вяземский вспоминал, что «Пушкин заслушивался рассказов Натальи Кирилловны [Загряжской], он ловил в ней отголоски поколений и общества, которые уже сошли с лица земли; он в беседе с нею находил прелесть историческую и поэтическую, потому что в истории много истинной и возвышенной поэзии, и в поэзии есть своя доля истории»7.

***

В светлый праздник рождения Пушкина обратимся лишь к некоторым из рассказов о нём, возможно, ускользнувшим от внимания широкой читательской аудитории. И, кстати, добавим, что практически во всех воспоминаниях русских XIX-XX вв., о чём бы ни шла в них речь, в именных указателях обязательно встретится имя Пушкина.

На протяжении почти трёх лет с 1878 по 1880 гг. в журнале «Русский вестник» публиковались «Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные её внуком Д. Благово»8: отдельным изданием книга вышла в 1885 г. Елизавета Петровна Янькова-бабушка (1768-1861) не была личностью знаменитой, но среди старомосковского общества выделялась; происходила она из старинного и знатного рода Римских-Корсаковых, чем по праву без гордыни гордилась. В предисловии к семейным мемуарам Д. Благово, между прочим, справедливо указывал на ценность подобных книг: «Все те мелочные подробности ежедневной нашей жизни, которыми мы пренебрегаем в настоящее время, считая их излишними и утомительными, становятся драгоценными по прошествии столетия, потому что живо рисуют перед нами нравы, обычаи, привычки давно исчезнувшего поколения и жизнь, имевшую совершенно другой склад, чем наша»9. И на страницах этой домашней хроники автор-рассказчица уделила внимание юному Пушкину, являя в своей памяти драгоценные черты его облика: «Года за два или за три до французов, в 1809 или 1810 году, Пушкины жили где-то за Разгуляем, у Елохова моста, нанимали там просторный дом… Я туда ездила со своими старшими девочками на танцевальные уроки… Пушкины жили весело и открыто, и всем домом заведовала больше старуха Ганнибал, очень умная, дельная и рассудительная женщина; она умела дом вести как следует, и она также больше занималась и детьми: принимала к ним мамзелей и учителей и сама учила. Старший внук её Саша был большой увалень и дикарь, кудрявый мальчик лет девяти или десяти, со смуглым личиком, не скажу, чтобы слишком приглядным, но с очень живыми глазами, из которых искры так и сыпались. Иногда мы приедем, а он сидит в зале в углу, огорожен кругом стульями: что-нибудь накуролесил и за то оштрафован, а иногда и он с другими пустится в плясы, да так как очень он был неловок, то над ним кто-нибудь посмеется, вот он весь покраснеет, губу надует, уйдёт в свой угол, и во весь вечер его со стула никто тогда не стащит: значит, его за живое задели, и он обиделся; сидит одинешенек. Не раз про него говаривала Марья Алексеевна: “Не знаю, матушка, что выйдет из моего старшего внука: мальчик умён и охотник до книжек, а учится плохо, редко когда урок свой сдаст порядком: то его не расшевелишь, не прогонишь играть с детьми, то вдруг так развернётся и расходится, что его ничем не уймёшь; из одной крайности в другую бросается, нет у него средины. Бог знает, чем это всё кончится, ежели он не переменится”. Бабушка, как видно, больше других его любила, но журила порядком: “Ведь экой шалун ты какой, помяни ты моё слово, не сносить тебе своей головы”»10.

В 1931 г. пушкинист Мстислав Александрович Цявловский (1883-1947) выпустил «Книгу воспоминаний о Пушкине». В ней были собраны рассказы о поэте из русских газет и журналов с 1837-го по 1899 год, после того никогда не перепечатывавшиеся. Да и книга Цявловского также более не переиздавалась, правда, отдельные фрагменты из неё публиковались, например, в объёмистом сборнике «Пушкин в воспоминаниях современников» (М., изд. Захарова, 2005). За малой доступностью издания Цявловского, обратимся к некоторым страницам этого тома.

Н. А. Б. …… «Воспоминания о Пушкине» 11.

«Я был очень молод и готовился ко вступлению в университет, когда познакомился с Пушкиным случайно, хотя он был мне сродни. Однажды, вечером, сидел я у кн. О….12 — Пришёл Пушкин. Хозяин обратил его внимание на меня, сказав, что печатаются первые мои словесные опыты; — что они переводные; но что я стараюсь избегать употребления иностранных слов, заменяя их — с грехом пополам — русскими. Пушкин похвалил меня; но прибавил, что, в подобном стремлении, надо быть очень осторожным. Помолчав немного, он продолжал так:

“Да!.. притязания Шишкова13 были во многом смешны; но и во многом он был прав. Требовать отмены всех иностранных выражений — в особенности заимствованных из древних языков, вкоренившихся у нас, сделавшихся принадлежностью нашей мысли, просто — глупость. Но не менее глупо употреблять иностранные выражения, когда у нас есть свои собственные. Впрочем, на это существуют правила. Вот как я их понимаю:

Всё, что мы ни выговариваем, выражает: или имя собственное, или название предметов, или понятия.

Имена собственные следует переводить как можно звукоподражательнее. На это чрезвычайно способен наш язык.

Названия предметов могут быть, иногда, удержаны и иностранные. Как скоро, при введении в употребление нового предмета, не прибрано тотчас для него приличного названия — употребляйте чужестранное; употребляйте его до той поры, пока у кого-нибудь с языка не сорвётся счастливое выражение, которое без натяжки, само собою, войдёт в общее употребление.

Что же касается до понятий… О!.. это совсем иное дело. — Понятия суть принадлежность разума. Кто выражает какое-либо понятие иностранным словом, тот — или свидетельствует о собственном невежестве… тогда не смей браться за перо; — или порочит разум своего народа, доказывая, что этот разум не только не был в состоянии выразить общечеловеческую принадлежность, но и не был в силах подготовить это выражение. Это уж слишком обидно!” (выд. — Н. М.).

Такое умное суждение знаменитого нашего писателя врезалось в моей памяти. С удовольствием передаю его читателю»14.

Поразительное свидетельство передаёт М. П. Погодин15 в короткой заметке «Замечательные слова Ломоносова, Сумарокова, Пушкина».

«Пушкин не пропускал никогда в Одессе заутреню на Светлое воскресенье и звал всегда товарищей “услышать голос русского народа” (в ответ на христосованье священника: воистину воскресе! — выд. Н. М. ). (Слышал от А. Н. Раевского16).

Кстати о Пушкине — расскажу анекдот... Около Одессы расположена была батарейная рота и расставлены были на поле пушки. Пушкин, гуляя за городом, подошёл к ним и начал рассматривать внимательно одну за другою. Офицеру показались его наблюдения подозрительными, и он остановил его вопросом о его имени. — Пушкин, отвечал он. — Пушкин! воскликнул офицер. Ребята, пали! — и скомандовал торжественный залп. Весь лагерь встревожился. Сбежались офицеры и спрашивали причины такой необыкновенной пальбы. — В честь знаменитого гостя, отвечал офицер: вот, господа, Пушкин! — Пушкина молодежь подхватила под руки и повела с триумфом в свои шатры праздновать нечаянное посещение17.

Офицер этот был Григоров18, который после пошёл в монахи и во время монашества познакомился со мною, приезжая из своей Оптиной пустыни в Москву для издания разных назидательных книг... Кажется, сам он рассказал мне описанный случай, если не кто другой»19.

Не менее интересны и достойны всякого внимания пушкинские воспоминания-зарисовки, принадлежащие людям простого звания; они немногословны и подчас вызывают улыбку, но чудные, милые, какие-то задушевные чёрточки прибавляют к живому портрету А. С. Пушкина.

Во-первых, это, конечно, знаменитая выдержка из «Дневника Ивана Игнатьевича Лапина». Сей замечательный и занимательный документ жизни провинциального городка пушкинского времени (Дневник Лапина) был в начале XX столетия обнаружен и впервые опубликован и, собственно, введён в научный обиход историком-краеведом Л. И. Софийским. В своей книге «Город Опочка и его уезд в прошлом и настоящем» (1912) он воспроизвёл как раз пушкинскую страничку из Лапина, которую потом цитировали многие пушкинисты, например тот же М. А. Цявловский в «Летописи жизни и творчества А. С. Пушкина. 1799-1826» (М., 1951). А в 1915 г. в «Трудах Псковского археологического общества» (Вып. 11) почти полностью был опубликован дневник; и, наконец, в 1997 г. появилось новое издание20, ставшее фактически переизданием материалов 1915 г. Автор дневника — молодой опочецкий мещанин, ровесник А. С. Пушкина. Итак, год 1825, запись от 29 мая: «В Святых горах был о 9 пятнице <…> …торговал же в продолжение ярманки 200 рублей с небольшим. И здесь я имел счастие видеть Александру [sic] Сергеича г-на Пушкина, который некоторым образом удивил странною своею одежною [одеждою], а например: у него была надета на голове соломенная шляпа, в ситцевой красной рубашке, опоясавши голубою ленточкою, с железною в руке тростию, с предлинными черными бакенбардами, которые более походят на бороду; также с предлинными ногтями, которыми он очищал шкорлупу в апельсинах и ел их с большим аппетитом, я думаю — около 1/2 дюжины»21.

В свой свод воспоминаний о Пушкине Цявловский среди прочего включил отрывок из статьи Н. А. Лейкина «Из Москвы»; то был репортаж о Пушкинских торжествах в Москве в связи с открытием всенародного памятника поэту. Опубликован он был в «Петербургской газете» 8 июня 1880 г. Накануне Лейкин телеграфировал в редакцию, что в Москве нашли старичка, который некоторое время был камердинером Пушкина. «Дума хочет выдать ему щедрое пособие. Все относятся к нему благосклонно. Старичок много рассказывал новых фактов о Жуковском и Карамзине»22. Именно рассказ «старичка» о Пушкине и есть предмет нашего интереса. «Это камердинер Никифор Емельянович Федоров, старик лет 85-ти… Личность поистине интересная и может служить своими рассказами для пополнения биографии Пушкина многими деталями. На вид Никифор Федоров ещё очень бодр, держится прямо и даже умеренно сед. Он помнит всех писателей, составлявших в то время Пушкинский кружок, называет их поимянно,— так характеризует автор самого рассказчика, а далее следует повествование Федорова. — “Вот уж подлинно труженик-то был Александр Сергеевич! Бывало, как бы поздно домой ни вернулся и сейчас писать. Сядет это у себя в кабинетике за столик, а мне: ‘иди, Никеша, спать’: Никешею звал. И до утра всё сидит. Смерть любил по ночам писать. Станешь это ему говорить, что мол вредно, а он: ‘не твое дело’. Встанешь это ночью, заглянешь в кабинет, а он сидит пишет и устами бормочет, а то так перо возьмёт в руки и ходит, и опять бормочет. Утром заснёт и тогда уж долго спит. Почти 2 года я у него выжил. Поступил к нему в 31-м г. к холостому в Москве, при мне он и сватался к Гончаровой, при мне и женился. Потом переехали в Петербург, а оттуда в Царское Село. Лимонад очень любил. Бывало как ночью писать — сейчас ему лимонад на ночь и ставишь. А вина много не любил. Пил так, то есть средственно, но чтоб ошибаться — ни Боже мой, никогда. И не отпустил бы он меня от себя никогда, да господа меня потребовали. Крепостной я человек был г. Засецкого. Жалели очень меня, выкупить хотели. Тысячу рублёв ассигнациями они за меня барину-то сулили, да не отдал. Я и на свадьбе у них был. Князь Юсупов23 их в посаженных-то отцах благословляли. Это от Гончаровой значит. То есть вот так их помню — как будто сейчас перед глазами”»24.

И ещё один народный сказ о Пушкине, но уже из нашего времени, нашли мы в повести С.С. Гейченко «Михайловское», глава «Хранительница Михайловского». То была простая русская крестьянка Александра Фёдоровна Фёдорова. «Заботливым дозором ходила она по усадьбе, по комнатам Пушкина, всегда знала, где, что и как. Её простые речи наполняли наши сердца отрадой. <…> По утрам, приведя дом в порядок, любила она садиться в извечной позе русской крестьянки у окна самой памятной комнаты — кабинета — и что-нибудь рукодельничала. <…> Бывало проходишь с гостями по музею и слышишь: “А ведь она у вас совсем как Арина Родионовна!” И действительно, она любила Пушкина и всё пушкинское — его бумаги, книги, вещи — особой, материнской любовью. В руках… тети Шуры… всегда было добро. <…> По понедельникам дом Пушкина бывает закрыт для посетителей…, [но] всё равно экскурсанты приходят и стучатся в двери. Если приходят люди добрые, вежливые — старушка согрешит и впустит их в музей, только скажет: “Сейчас всё прибрала… Снимайте сапоги, идите уж быстрёхонько”. <…> Она обладала чудесным даром останавливать время. Говорила — словно Священное Писание читала, — такими тёплыми красками рисует автор портрет той славной крестьянки, которую уж давно Господь принял в селения праведных. — Проводя людей по комнатам, давала пояснения. Это не было экскурсией. Это была народная сказка про Пушкина. Без всякого вступления начинала она сказывать нараспев: “ Здесь Пушкин мучился за всех ровно два года и один месяц. Здесь всё его. И хоть самого его сейчас нетути и он незрим, всё он видит — кто и зачем сюда пришёл, кто подобру-поздорову, поучиться уму-разуму, а кто собой полюбоваться, в зеркало посмотреться да в речке искупаться… Он, Пушкин, всё любил, в чём есть жизнь, и обо всём этом писал в своих книгах. Теперь все идут к Пушкину, потому что его творенья охраняют людей от дурного, очищают душу. Его дом для теперешних людей стал тем, чем раньше был для тогдашних храм. Ежели тебя, скажем, что волнует и нет у тебя доброго советчика — иди к Пушкину, он укажет на истинного друга, удержит от злого обстояния, даст верный совет, и ты возрадуешься и возвеселишься. Только хорошенько подумай, что тебе нужно, а потом спроси у Пушкина и получишь все ответы в его книгах…” В комнате няни, — продолжает Гейченко, — она обычно читала наизусть письма Арины Родионовны к Пушкину из Михайловского. В устах рассказчицы они звучали особенно задушевно, казалось, она читала не нянино, а своё: “За все Ваши милости мы всем сердцем Вам благодарны, Вы у нас беспрестанно в сердце и на уме”» (выд. — Н. М.)25.

Да, беспрестанно — в сердце и уме!

___________________

1 В мае 1889 г. Высочайшим указом Вел. Кн. Константину Константиновичу Романову Всемилостивейше повелено было быть президентом Императорской Академии Наук; до кончины своей в 1915 г. К. Р. Занимал этот пост. В Отделении русского языка и словесности Академии он создал особый Разряд изящной словесности, многие известные литераторы тогда стали членами Академии. Вел. Кн. убедил Государя в необходимости устроения всенародных торжеств по случаю 100-летия А. С. Пушкина, он же возглавил Комитет по проведению праздника. Именно Константину Константиновичу мы обязаны тем, что в Санкт-Петербурге, в России был создан «Пушкинский Дом» — это научно-исследовательская с архивами и музеем институция, перед которой были поставлены задачи изучения и издания наследия Пушкина. Казна приобрела Михайловское, могила поэта была взята под охрану государства; К. Р. был инициатором ещё многих юбилейных акций: например, была выпущена медаль «За отличие» выпускникам учебных заведений, невиданным прежде тиражом издана «Песнь о вещем Олеге» с чудесными рисунками В. М. Васнецова, а также сборник «Пушкин и его современники» и т. д. Особенно почитал Пушкина четвёртый сын К. Р. Олег Константинович. Немного совершил он за свои 22 года, но успел начать дело великое: выпускник Императорского Лицея, в год столетия оного, Вел. Кн. Олег задумал факсимильное издание всех рукописей Пушкина. В 1912 г. появился первый выпуск. 29 сентября 1914 г. князь Олег Константинович погиб. Увы, но и по сю пору это замечательное начинание Вел. Кн. Олега так никем и не завершено.

2 В 1922 г. Совнарком принял решение о национализации усадеб Михайловское, Тригорское, а также места погребения Пушкина в Святогорском монастыре.

3 21 апреля 1945 г. Президиум Академии наук СССР принял решение о срочном восстановлении Пушкинского заповедника. Президент АН, академик С. И. Вавилов специально отыскал С. С. Гейченко, заслуги которого в музейном деле хорошо знал, и назначил его тогда же директором заповедника.

4 Дудин М. На земле поэзии// Приют, сияньем муз одетый. М., 1988. С.17.

5 Гейченко С. С. Михайловское// Приют, сияньем муз одетый. С. 73.

6 Черкашин А. А. Тысячелетнее древо Пушкина. М., 1998.

7 Вяземский П. А. Старая записная книжка// Полн. собр. соч. кн. П. А. Вяземского. СПб., 1883. Т. 8. С. 418.

8 Рассказы бабушки. Сер. Литературные памятники. Л., 1989.

9 Рассказы бабушки. С. 8.

10 Указ. соч. С. 338.

11 Имя автора этих воспоминаний, опубликованных в газете «Весть» (1864, № 45 от 8 ноября) неизвестно.

12 Князь Владимир Фёдорович Одоевский (1803-1869) — писатель, общественный деятель и музыкальный критик; автор знаменитого некролога Пушкину, напечатанного в «Литературных прибавлениях к “Русскому инвалиду”» Краевского (1837, № 5, 30 января): «Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно; всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость! наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина?.. К этой мысли нельзя привыкнуть! 29 января. 2ч. 45 м. пополудни».

13 Александр Семёнович Шишков (1754-1841) — адмирал, государственный секретарь, министр народного просвещения, писатель и лексикограф, президент Российской Академии; горячий ревнитель чистоты языка русского и русской культуры, веры православной, защитник языка церковнославянского как богослужебного. В стараниях Библейских обществ перевести Священное Писание на русский язык справедливо усматривал грубое кощунство и покушение на традиции отечественного благочестия. Приведем лишь два высказывания Шишкова по вышеозначенным вопросам. «Я почитаю язык наш столь древним, что источники его теряются во мраке времён; столь в звуках своих верным подражателем природы, что, кажется, она сама его составляла; столь изобильным в раздроблении мыслей на множество самых тонких отличий, и вместе столь важным и простым, что каждое говорящее им лицо может особыми, приличными званию своему словами объясняться; столь вместе громким и нежным, что каждая труба и свирель, одна для возбуждения, другая для умиления сердец, могут находить в нём пристойные для себя звуки.

И наконец, столь правильным, что наблюдательный ум часто видит в нём непрерывную цепь понятий, одно от другого рожденных, так что по сей цепи может восходить от последнего до первоначального её, весьма отдалённого звена. <…>

Язык наш превосходен, богат, громок, силён, глубокомыслен. Надлежит только познать цену ему, вникнуть в состав и силу слов, и тогда удостоверимся, что не его другие языки, но он их просвещать может. <…> С нашим языком, вникая в него глубже, можем мы без заимствования корней у других, насаждать и разводить великолепнейшие вертограды» (из Речи, произнесенной Президентом Академии Российской в торжественном годичном собрании// Славянский корнеслов. С-Пб., 2002. С. 8, 12 — выд. Н. М.).

А 13 сентября 1824 г. Шишков писал Алексею Андреевичу Аракчееву следующее: «Если Библейские общества будут по-прежнему существовать и, проповедуя пользу и распространение в христианском государстве христианства, в самом деле умножать только ереси и расколы; если церковные книги для того, чтоб уронить важность их, будут с высокого языка, сделавшегося для нас священным, переводиться неведомо кем и как на простонародный язык, каким мы говорим между собою и на театре; если при распространении таковых переводов (разве для того только нужных, чтоб со временем не разуметь церковной службы или чтоб и обедни служить на том языке, на каком пишутся комедии), ещё, сверх того, с иностранных языков вместо наших молитв и евангельских нравоучений переводиться будут так называемые духовно-философские, а по настоящему их смыслу карбонарские и революционные книги; если, говорю, всё это будет продолжаться по-прежнему, то я министром просвещения быть не гожусь, ибо, по моему образу мыслей, просвещение, не основанное на вере и верности Государю и Отечеству, есть мрак и вредное заблуждение» (Шишков А. С. Служба Отечеству. Записки. М., 2008. С. 418). Разумеется гр. Аракчеев полностью согласился с А. С. Шишковым и поддержал его; «весьма справедливыми и дельными» назвал он суждения министра. Шишков же верно подметил, что попытки перевода Писания на русский язык, — «сильнейшее орудие революционных замыслов одержимых раскольников». Сегодня же наблюдения и охранительная работа двух великих государственных мужей России представляются очень и очень злободневными. А усилия «одержимых раскольников» в церковной ограде уже ринулись дальше: теперь и службу церковную они не только перевели на русский язык, но и подвергли сокращениям. И не дано этим «немцáм» понять тонкую мелодию души русской, возносимую Господу на языке исключительно для разговора с Богом предназначенном; ибо кровь и плоть русская из рода в род несут в себе сокровенное знание языка церковнославянского, этого удивительного достояния нашей культуры, словно удваивающего (рядом с литературным русским языком) её богатство и роскошь. Что же касается языка русского, в последнее двадцатилетие он подвергся невероятной, небывалой, сопоставимой, да и то отчасти, лишь с большевицкой 20-х гг. агрессии. И теперь для нанесения смертельных ударов по языку (язык=народ) используются во всю валапюк в средствах массовой информации, наукообразная терминология и прочий заокеанский лингвистический мусор.

14 Н. А. Б. Воспоминание о Пушкине // Цявловский М. А. Книга воспоминаний о Пушкине. М.., 1931. С.. 309-310.

15 Михаил Петрович Погодин (1800-1875) — выдающийся русский историк, общественный деятель, профессор Московского университета. Настоящая заметка Погодина впервые напечатана в журнале «Москвиятнин» 1855, № 4.

16 Александр Николаевич Раевский (1795-1869) — сын Н. Н. Раевского, старшего, полковник, друг и «демон» Пушкина.

17 Анекдот сей в своё время был достаточно широко распространён. Цявловский сообщает, что он рассказан ещё Львом Арнольди в очерке «Моё знакомство с Гоголем» («Русский вестник», 1862, т. XXXVII), затем перепечатан в его же заметке «Пушечная пальба в честь А. С. Пушкина» (Петербургские тайны. Литературный сборник. СПб., 1872) и Ал. Ксюниным «Последние дни Л. Н. Толстого в монастыре» (Новое время, 1910, № 12466 от 24 ноября). Между прочим, об этой истории рассказывает в своих воспоминаниях и А. О. Смирнова-Россет, но Цявловский почему-то о ней не упоминает. Равно как не говорит вообще о «Рассказах бабушки» в своей книге.

18 Григоров Пётр Александрович (1804-1850) — артиллерист, с 1834 в Свято-Введенской Оптиной Козельской пустыни, в 1850 г. принял постриг и вскоре скончался.

19 Погодин М. П. Замечательные слова Ломоносова, Сумарокова и Пушкина// Цявловский М. А. Книга воспоминаний… С. 277-278.

20 Дневник Ивана Игнатьевича Лапина. Псков. Сельцо Михайловское. 1997.

21 Дневник… С. 135-136.

22 Лейкин Н. А. Из Москвы// Цявловский М. А. Книга воспоминаний… С. 290.

23 Кн. Юсупов Николай Борисович (1750-1831) был при Екатерине II посланником в Турине, при Павле I сенатором и министром уделов, при Александре I членом Государственного Совета. Ему посвящено стихотворение Пушкина «К вельможе» (примечание М. А. Цявловского. Указ. соч. С.291).

24 Лейкин Н. А. Указ. соч. С. 288-289.

25 Гейченко С. С. Указ. соч. С.90-94.

Оцените статью
0.0
telegram
Более 60 000 подписчиков!
Подпишитесь на наш Телеграм
Больше аналитики, больше новостей!
Подписаться
dzen
Более 100 000 подписчиков!
Подпишитесь на Яндекс Дзен
Больше аналитики, больше новостей!
Подписаться