Венедикт Ерофеев: «Нет никакого страха…»

telegram
Более 60 000 подписчиков!
Подпишитесь на наш Телеграм
Больше аналитики, больше новостей!
Подписаться
dzen
Более 100 000 подписчиков!
Подпишитесь на Яндекс Дзен
Больше аналитики, больше новостей!
Подписаться

Смех освобождает от страха… Точнее, есть вид изысканного смеха, который освобождает от страха.

В молчании русских на Украине много всего – и сто лет безверия, и оглушённость, и растерянность, но и страх: как бы чего… Мы идём на уступки и молчим, когда жить с прикушенным языком губительно, когда нужно гневно протестовать и требовать, например, чтобы твоему ребёнку дали возможность учиться на родном языке, на русском… Энергия протеста замкнута в скорлупу страха и осторожности.

Есть опыт освобождения. Он в иной сетке координат, в иной плоскости бытия. Обратимся к нему, тем более и повод – 40 лет… Сорок лет назад было выведено на последнем листе рукописи: На кабельных работах в Шереметьево – Лобня, осень 69 года. Но в последующем Ерофеев утверждал, что поэма завершена в 1970-м.

1

Если досужим вечерком мы изобразим на пергаменте шкалу (как у термометра, где градусы – годы) и разместим на ней имена литературных памятников, то поэма «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева окажется от шкалы в стороне, даже и на обороте листа! Однако, вчувствовавшись в тему, мы вскоре рядом с «Петушками» обнаружим извлекателя квинтэссенции с его «Пантагрюэлем», ну а поблизости от Рабле непременно проявятся и другие лица. Так и окажется, что пресловутая наша шкала литценностей – прозрачна и двустороння, амбивалентна и что она вдруг как-то преобразовалась из многоэтажной гребёнки-термометра в некое подобие координатной сетки звёздного неба, произвольно украсившись светилами…

В юности Пушкина была книжная полка, на которой тот хранил «потаенну Сафьянную тетрадь», а в ней, соответственно, «сочиненья, презревшие печать».

«Москва-Петушки» – из Софьянной тетради Русского ХХ века.

2

Помнится, первая мысль при чтении была очень странной: здорово, что это уже написано! И ощущение: автор, написав это, себя погубил. Поэтому в восторженности не было благородства открывателя новых широт. Но (с затаённым дыханием): здорово!

Все с готовностью восхитились: поэма!

В интеллигентских пивных и курилках НИИ случайно цитировалось: И немедленно выпил!.. Но ведь не мог я пересечь Садовое кольцо, ничего не выпив? Не мог. Значит, я ещё чего-то пил... Женщина сложной судьбы, прикрыв беретом выбитые зубы, спала, как Фата-моргана...

Ха-ха!

Время нащупывало пути для обретения свежего взгляда, в том числе и сквозь хрусталики, наполненные в 1969 году на кабельных работах одеколоном «Свежесть» и «Соловьиным садом» Блока. Если бы жанр был указан не «поэма», а «трёп», то и тогда бы сказали: «Поэма!» Качество монолога и заключённого в нём не столько интеллектуального заплыва в ширину, сколько изначального света таково, что – поэма. Жанр не всегда пустяк, жанр здесь – имя книги.

Если, по М.М.Бахтину, в XVI веке в Париже Франсуа Рабле «праздничная площадь объединяла громадное количество больших и малых жанров и форм, проникнутых единым неофициальным мироощущением», то во второй половине ХХ века в Москве громадное количество больших и малых жанров и форм, проникнутых единым неофициальным мироощущением фокусировалось в нескольких головах, в том числе и в празднично-скорбной голове героя поэмы. «Чёрт знает, в каком жанре я доеду до Петушков, - озадачился Веничка, обнаружив пропажу предмета первой необходимости. – От самой Москвы всё были философские эссе и мемуары, всё были стихотворения в прозе, как у Ивана Тургенева… Теперь начинается детективная повесть…» Будут ещё: кулинарная книга, историческая энциклопедия, революционная эпопея…

Поэма – ибо возвышает за счёт распрямления спины при чтении. Ну а всякая Поэма этого рода – ковровая дорожка, ведущая из под забора (из тамбура электрички, где на запотевшем стекле текст из трёх букв) в академические коридоры, либералистианские, надо сказать, где меня – читателя – тут же взялись убеждать, что «водка – действительно суть и корень ерофеевского творчества» (Александр Генис, «Благая весть. Венедикт Ерофеев»). У меня же, читателя, сложилось совершенно иное мнение, внятно было: алкоголь и ни при чём, книжка не о переживаниях болтливого интеллигентного алкаша в электричке, в ней универсальность некая, о бесприютности впавшего в апостасию, в богоотступничество, русского человек речь! Процитированный автор осмыслял поэму так: «Ерофеев – очень русский автор, то есть, как писал академик Лихачёв, писатель, для которого светская литература намертво повязана с христианской традицией откровения, духовного прорыва из быта в бытие. Текст Ерофеева – всегда опыт напряжённого религиозного переживания. Всё его мироощущение наполнено апокалиптическим пафосом…» В общем-то, видим, вылупливание из шелухи в поиске просвета, чтобы не сказать слова «чепуха», но звучит с долей правдоподобия. Особенно умиляет привлечение всуе в качестве подпорной клюки имени академика. Впрочем, куда нам без классиков! Но есть и правда в тех словах; действительно, Ерофеев – очень русский… Хотя, конечно, не столько автор, сколько характер. Пересмешничество в русской литературе веточка – даже и со всеми своими лютиками – вещь всё-таки побочная.

У С.С.Аверинцева (мы помним, он филокатолик) есть работа «Бахтин, смех, христианская культура», ввёдённая им под сочинённую им энциклопедическую рубрику «Не-смех Христа». Тема «Не-смех Христа» - из традиции: «Христос никогда не смеялся… В точке абсолютной свободы смех невозможен, ибо излишен». В одной из сносок Аверинцев пишет: «В целом православная духовность недоверчивее к смеху, чем западная, а специально русская – особенно недоверчива; по-видимому, это реакция аскетики на черты русского национального характера… Гоголь, не знающий, как совместить в себе комического гения и набожного человека, – очень русский случай».

Запад – иное дело, там всегда знали, как совместить набожность и латинский комический гений. М.М.Бахтин в своей знаменитой книге «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса» говорит, что «большие города средневековья жили карнавальной жизнью в общей сложности до трёх месяцев в году. Влияние карнавального мироощущения на видение и мышление людей было непреодолимым: оно заставляло их как бы отрешаться от своего официального положения (монаха, клирика, учёного) и воспринимать мир в его карнавально-смеховом аспекте. Не только школяры и мелкие клирики, но и высокопоставленные церковники и учёные богословы разрешали себе весёлые рекреации, то есть отдых от благоговейной серьёзности, и «монашеские шутки»… В своих кельях они создавали пародийные или полупародийные учёные трактаты и другие смеховые произведения на латинском языке…»

Для чего это уточнение – «на латинском языке»? Похоже, Бахтин оттенил тем разницу между латинянами и православной Русью. Европа резвилась на своём богослужебном языке. Представить, что наши учёные иерархи забавляются, создавая «пародийные учёные трактаты» на церковнославянском… да хоть и на латыни, совершенно невозможно.

Смех, по Бахтину, «раскрывал глаза на новое и будущее». Но смех Европы не оказался прививкой от вывихов времени: и революции рубили головы, и треуголка надвигалась на гордый лоб, и за колючкой чёрным дымили крематории…

3

Сноска Аверинцева, часть которой мы процитировали, относится к следующему его умозаключению: «Вообще если есть смех, который может быть признан христианским, то это самоосмеяние, уничтожающее привязанность к себе».

Интеллектуально-хмельное пересмешничество Ерофеева уничтожает привязанность к себе вполне, до полной потери себя. Но пока по-русски он не сорвался с края, он свободен. Смех, говорит Бахтин, «освобождает не только от внешней цензуры, но прежде всего от большого внутреннего цензора…» Через полвека Аверинцев продолжит: «Смех – это не свобода, а освобождение… Свободный в освобождении не нуждается; освобождается тот, кто ещё не свободен. Мудреца всегда труднее рассмешить, чем простака, и это потому, что мудрец в отношении большего количества частных случаев внутренней несвободы уже перешёл черту освобождения, черту смеха, уже находится за порогом».

Как отзывается о себе, как характеризует себя герой «Петушков»?.. По-разному, например: «и дурак, и демон, и пустомеля разом». Скоморох и шут?.. Аверинцев напоминает: «"Шут" – по-русски ходовое эвфемистическое обозначение беса, и от него на слова «пошутить», «шутка» и т. п. в традиции народного языка падает компрометирующий отсвет».

Но нам есть от чего защищаться смехом.

Об освобождении (соответствуя своей роли) говорит и Веничка, трагический герой поэмы, предлагая коктейль, «напиток, затмевающий всё». Он вопрошает и отвечает: «Что самое прекрасное в мире? - борьба за освобождение человечества. А ещё прекраснее вот что (записывайте): Пиво жигулевское - 100 г. Шампунь "Садко - богатый гость" - 30 г. Резоль для очистки волос от перхоти - 70 г…»

Ну да, после Ерофеева писать так, как будто его не было, – вид слабоумия.

Веничка освобождён и, достигнув «духовного прорыва из быта в бытие», безжалостен там, где традиционно русская литература сочувственна. Вот он рисует портрет слабоумного младшего Митрича, собственно, инвалида («совершенный кретин», «дышит он как-то идиотически»): «Верхняя губа у него совсем куда-то пропала, а нижняя свесилась до пупа, как волосы у пианиста». И о нём же: «...смотрит, разинув глаза и сощурив рот» (попробуйте разинуть и сощурить, очень смешно). Но Веничка тут же словно б и одёргивает себя, пусть и ёрничая, наставляет меня, читателя: «Надо чтить, повторяю, потёмки чужой души, надо смотреть в них, пусть даже там и нет ничего, пусть там дрянь одна – все равно: смотри и чти, смотри и не плюй...» Это о старшем Митриче и его рассказе о любви «как у Ивана Тургенева». И вот «вагон содрогнулся от хохота» над плачущим стариком и диким его рассказом «про любовь». Веничка же чтит: «А я сидел и понимал старого Митрича, понимал его слёзы: ему просто всё и всех было жалко… Первая любовь или последняя жалость – какая разница? Бог, умирая на кресте, заповедовал нам жалость, а зубоскальство он нам не заповедовал…»

Что сказать?.. Чтобы трезво оценивать вздор жизни, иногда – для разнообразия – недурно подчитывать поэму «Москва-Петушки» Венедикта Васильевича Ерофеева (1938 - 1990).

Оцените статью
0.0
telegram
Более 60 000 подписчиков!
Подпишитесь на наш Телеграм
Больше аналитики, больше новостей!
Подписаться
dzen
Более 100 000 подписчиков!
Подпишитесь на Яндекс Дзен
Больше аналитики, больше новостей!
Подписаться