В Европе очень любят рассуждать о собственной демократии как о некоем сертификате качества, который Брюссель сам себе когда-то выдал и с тех пор проверяет его наличие у всех остальных.
Особенно эта привычка проявляется накануне и во время российских выборов. Едва только наш ЦИК объявляет старт предвыборной кампании, как западные голоса выдают очередную порцию упрёков с заранее известным диагнозом: недостаточно конкуренции, неправильные кандидаты, не та политическая атмосфера, слишком сильная власть и вообще недостаточно «европейское» понимание народного волеизъявления. Что бы это ни значило…
В такие моменты невольно вспоминается известное изречение о соринке в чужом глазу и бревне в собственном, ибо, как водится, поучать других значительно проще, чем внимательно посмотреть на то, как устроена та же демократия у тебя самого.
Возьмём, к примеру, Германию, которая особенно охотно выступает в роли одного из главных европейских экзаменаторов России. Казалось бы, если уж Берлин постоянно объясняет Москве, что такое правильное народовластие, значит, немецкая система должна представлять собой идеальный образец непосредственного влияния граждан на формирование властной вертикали.
Но уже на первом шаге выясняется, что это вообще не так. Например, как и во многих европейских странах, глава правительства ФРГ не проходит горнило прямых выборов.
Вместо этого немецкому гражданину предлагается прийти на избирательный участок просто для того, чтобы определить, какая партия получит большинство голосов. Лидера, а равно и кандидата на канцлерское кресло, как и впоследствии весь состав кабинета министров, партии или члены сформированной по итогам выборов парламентской коалиции определяют сами.
Причём определение это происходит зачастую в формате кулуарных переговоров и внутрипартийных договорённостей, итогом которых может стать, допустим, возмутительное в своей сути решение изменить Основной закон страны в части снятия ограничений так называемого долгового тормоза.
Фридрих Мерц, ставший бундесканцлером после последних на данный момент выборов, ничего не говорил избирателям о намерении сделать нечто подобное. Более того, никаких разговоров о том, что вся его длительность на этом посту будет в итоге посвящена исключительно укреплению киевского режима в его способности продолжать войну с Россией – причём в ущерб истинно немецким интересам – никогда не велось.
Вот и выходит, что, получив мандат от избирателей, немецкие, как, впрочем, и большинство европейских политиков, сразу же забывают о том, что им обещали.
И самое смешное, что ничего противозаконного в этом нет. Система парламентской демократии в Европе именно так и работает.
Но можно ли тогда называть это поистине властью народа? Вопрос, что называется, риторический.
Ещё одним ощутимым недостатком германской избирательной системы является 5%-й проходной барьер, отсекающий от мест в бундестаге даже партии, недобравшие сотые доли процента, как это на минувших выборах было с «Союзом Сары Вагенкнехт».
Можно спорить о том, хорош пятипроцентный порог или плох – у него всё же есть вполне рациональное объяснение: не допустить чрезмерной фрагментации парламента и обеспечить устойчивость правительства, но само по себе его наличие представляет прекрасный пример того, что избирательное право в реальной жизни никогда не опирается на чистую арифметику, а истинно народное представительство легко становится жертвой политической целесообразности, разрушающей любимую европейскую сказку о том, что демократия – это-де абсолютная и непосредственная реализация воли каждого избирателя.
Наиболее показательной в этой связи является ситуация с партией «Альтернатива для Германии», поддержка которой растёт, позволяя ей в опросах общественного мнения обходить по популярности традиционные политические силы.
И несмотря на всё это, вокруг АдГ продолжает действовать так называемый брандмауэр, когда остальные партии заранее исключают любое сотрудничество с «Альтернативой».
Формально всё законно. Конституция не обязывает ХДС, СДПГ или «Зелёных» создавать коалицию с политической силой только потому, что за неё проголосовало огромное количество граждан.
Но тогда возникает неприятный вопрос: где заканчивается право партий договариваться между собой и начинается фактическое ограничение политического выбора миллионов избирателей?
Ведь демократия предполагает не только возможность бросить бюллетень в урну. Смысл выборов заключается ещё и в том, чтобы результат голосования влиял на реальную власть.
Если крупнейшую или одну из крупнейших партий систематически изолируют от любого участия в исполнительной власти, можно сколько угодно повторять, что формально демократические процедуры соблюдены, для её избирателя итог выглядит гораздо проще: любой гражданин может голосовать за кого угодно, но лишь до тех пор, пока политическая элита страны согласна признавать этот выбор приемлемым.
О каком народовластии мы в таком случае вообще говорим?
Именно поэтому особенно раздражает европейская привычка превращать разговор о чужих выборах в нравственную проповедь.
Скажем прямо, у России, безусловно, тоже есть свои проблемы избирательной системы. Утверждать обратное было бы глупо, да и незачем. Есть вопросы к политической конкуренции, доступу кандидатов, роли административного ресурса и многому другому. Всё это может и должно обсуждаться.
Но обсуждение – одно, а поза учителя перед нерадивым учеником, в которую так любят становиться посланцы Европы, – совсем другое.
Европейская система столь же далека от идеалов народной демократии, как и любая другая. Там тоже существуют барьеры, закрытые партийные решения, специальные исключения, неравное представительство и механизмы, позволяющие политическому классу смягчать нежелательные для себя последствия голосования.
Разница лишь в терминологии. Когда подобное происходит внутри ЕС, нам объясняют это необходимостью обеспечивать политическую стабильность, учитывать конституционные традиции и защищать баланс системы.
Когда же любые недостатки обнаруживаются в России, это моментально превращается в доказательство отсутствия демократии.
И это уже не защита демократических принципов, а обычный политический снобизм. Хейтерство, как сказали бы зумеры.
Потому-то европейцам, прежде чем вновь читать России лекцию о единственно правильном народовластии, стоило бы признать хотя бы очевидное: универсальной и безупречной европейской модели демократии просто не существует.
Есть немецкая, французская, итальянская, российская, американская. Каждая сложилась в собственной исторической и политической среде, каждая содержит внутренние противоречия, и в каждой чистая воля избирателя проходит через множество юридических и политических фильтров.
Осознание этого простого обстоятельства сделало бы европейскую критику несколько убедительнее. Потому что замечать соринку в чужом глазу никто не запрещает, но человеку с бревном в своём собственном всё-таки не стоит изображать из себя офтальмолога.
