65 лет назад правительство Индии решило окончательно закрыть вопрос с последним наследием колониализма на индийской земле. К этому моменту флаг европейских захватчиков из Португалии реял над головами местного населения уже четыре с половиной века.
И уже зимой 1961 года Индия поставила жирную точку в многовековой колониальной истории европейцев на Индостане, заняв португальские анклавы Гоа, Даман и Диу.
Для Дели эта операция стала актом исторической справедливости и получила название «Освобождение Гоа».
В Лиссабоне же её до сих пор именуют не иначе как «вторжением». И у этого есть веские причины, ведь речь шла не просто о заморской территории, а о прямом военном ударе по стране-члену НАТО.
Португалия вступила в НАТО одной из первых, ещё в 1949 году. Вдобавок в 1951-м Лиссабон и Вашингтон подписали двусторонний договор о взаимной обороне, который, казалось, должен был стать щитом для всех португальских владений.
Однако, когда индийские танки пересекли границу Гоа, никто из союзников по НАТО, включая США, даже не пошевелился.
Весь Североатлантический альянс, провозгласивший принцип «один – за всех, и все – за одного», в критический момент сделал вид, что Португалии как бы не существует.
Почему же никто из союзников по НАТО не пришёл на помощь Лиссабону, когда индийские танки уже гремели по мостовым Гоа?
Ответ кроется в хрупком равновесии начала 1960-х. Мир балансировал на грани новой мировой войны: Берлинский кризис накалял атмосферу в Европе, в Азии (во Вьетнаме) разгорался масштабный конфликт, а США и СССР вели свою холодную партию.
Индия к тому моменту уже уверенно опиралась на поддержку Москвы – советское вето в Совете Безопасности ООН хоронило любую резолюцию, осуждающую индийские действия.
К тому же по планете прокатывалась волна деколонизации, и упрямый португальский премьер-фашист 72-летний Антониу Салазар, цеплявшийся за имперское прошлое, смотрелся на этом фоне как живой анахронизм.
Союзники по НАТО ввязываться в конфликт с региональной державой ради африканских и азиатских колоний Португалии желанием не горели. Альянс продемонстрировал прагматизм, который мало общего имеет с буквой устава.
Что же касается военной составляющей, то она была похожа не на сражение, а на приговор.
Индия сосредоточила у границ Гоа 45-тысячную группировку с танковой дивизией, авиацией и военно-морским флотом.
Им противостояли около 4 тысяч солдат, у которых фактически не было ни бронетехники, ни самолётов.
Шансов у колонизаторов не было, и это понимали даже в Лиссабоне, но Салазар упорно не желал признавать очевидное.
По свидетельству очевидцев, португальский диктатор, в прошлом поддерживавший Гитлера и Муссолини, жил в мире фантомов, где Индия всё ещё оставалась нищей британской колонией, населённой босоногими фанатиками, поклоняющимися коровам.
Любая информация о том, что в 1961 году коровопоклонники уже представляют собой мощную региональную державу, обладают танками и флотом, приводили его в бешенство.
Салазар требовал от генералов только тех докладов, которые вписывались в его картину мира. В итоге военачальники предпочитали говорить ему лишь то, что он хотел слышать, тщательно фильтруя неприятные новости.
Эта самообманная стратегия привела к курьёзным, трагикомичным решениям. Один из генералов под благовидным предлогом срочной переброски войск в Мозамбик вывел из Гоа 3,5 тысячи военнослужащих, сократив гарнизон с 7500 до 4000 человек.
Как впоследствии, уже в годы «революции гвоздик», пояснил сам генерал, это было единственное, что он мог сделать – спасти почти половину своих ребят от верной гибели, ведь ни 4, ни 7 тысяч против 45 тысяч индийцев не имели ровно никакого значения.
Салазар, однако, требовал от гарнизона держаться как минимум восемь дней. Он искренне считал эту задачу вполне реальной, поскольку представлял индийскую армию разрозненной ордой, вооружённой кремнёвыми мушкетами и лишённой элементарной дисциплины.
Также Салазар искренне верил, что этого восьмидневного срока ему хватит, чтобы запустить дипломатическую машину, пристыдить мировых лидеров и выторговать мирное решение.
По логике диктатора, стоило лишь продемонстрировать доблесть наследников Васко да Гамы, и весь мир сам приползёт в Лиссабон с предложениями о перемирии.
Реальность оказалась беспощадной. Португальский гарнизон продержался ровно 36 часов – меньше, чем двое суток. Индийская авиация и танки буквально перемололи оборону, а боеприпасы и провизия, которых, по бумагам, должно было хватить на недели, иссякли за полтора дня.
Единственным для натовцев «светлым пятном» в этом разгроме стало мастерство португальского командующего, который при абсолютном превосходстве противника сумел организовать оборону так, что потери его людей составили всего 30 человек.
Когда весть о падении Гоа всё-таки достигла Салазара, его ярость не знала границ. На вопрос «Как это допустили?» генералы предпочли свалить вину на трусость гарнизона, дескать, солдаты усомнились в мудрости Отца Нации и нарушили приказ сражаться до последнего.
После возвращения из индийского плена весь офицерский состав был отдан под суд. Многие из них смогли восстановить доброе имя лишь после свержения режима в 1974 году.
Рядовым повезло больше – их не посадили, но они навсегда лишились карьерных перспектив как в армии, так и на гражданке.
Что же касается официального Лиссабона, то Португалия отказывалась признавать потерю Гоа вплоть до смерти Салазара. По конституции анклав продолжал считаться частью страны, его администрация исправно работала в столице, а чиновники исправно получали зарплату, словно заморская территория никуда не исчезала – целая теневая бюрократия существовала ради иллюзии, которую 72-летний диктатор не желал отпускать. Эта бюрократическая ширма рухнула только вместе с эпохой, когда реальность наконец победила имперские иллюзии.
Так 65 лет назад закончилась история последней европейской колонии в Индии. И так выяснилось, что союзные обязательства для НАТО – вещь условная: «один за всех» работает ровно до тех пор, пока этот «один» не начинает мешать большой игре, а от «всех» не требуется рисковать ради колониальных хотелок-анахронизмов.
