Октябрь сорок первого Москва переживала тяжко. Как человек, организм которого охватил тяжелый недуг, и он дышит прерывисто, то впадает в забытье, то снова приходит в сознание. И было неведомо, удастся ли ему выдержать то испытание или все закончится плачевно. К счастью, Москва устояла. Это произошло благодаря мужеству Красной армии, партизан и ополченцев.
Сначала Сталин собирался уехать из осажденной Москвы. Уже стояли наготове поезд и самолет, готовые переправить его в «запасную столицу» – Куйбышев. Но он остался. Не хотел пересудов, осуждения москвичей. Да и понимал, что, если покинет столицу, паника еще больше усилится.
…В Кремле было тихо. Но Сталин отправился туда, где было шумно – на улицы Москвы, заполненные беспокойными людьми. «Проезжая утром 16 октября по Москве, Сталин видел, как люди тащили мешки с мукой, вязанки колбасы, окорока, ящики макарон и лапши, – писал в своих воспоминаниях комендант Большого театра и сотрудник личной охраны вождя Алексей Рыбин. – Не выдержав, он велел остановиться. Вокруг быстро собралась толпа. Некоторые стали хлопать, а смелые спрашивали:
- Когда же, товарищ Сталин, остановим врага?
- Придет время – погоним, – твердо сказал он и никого не упрекнул в растаскивании государственного добра».
Однако очень скоро город стал приходить в себя. На улицы вернулись милиционеры, возобновил работу транспорт, в торговую сеть начали завозить продукты. И главное – стражи порядка и красноармейцы стали беспощадно расправляться с паникерами, грабителями и прочими мерзавцами, наводнившими столицу. Народные суды превратились в военные трибуналы, суровые приговоры выносились, не мешкая, и обжалованию не подлежали.
…На всех участках советско-германского фронта шли тяжелые, кровопролитные бои. Немцы шагали уже не по пыли проселочных дорог и траве лесов и деревень, как летом, а по первому снегу. И он все гуще окрашивался их кровью.
Главное издание Третьего рейха Völkischer Beobachter признавало, что «советский солдат фанатично храбр и постоянно прибегает к различным хитростям и уловкам, которые невозможно предвидеть». Угнетающее впечатление на немцев производило упорное сопротивление Красной армии под Ленинградом.
Швейцарская газета National Zeitung также отмечала стойкие и организованные действия Красной армии. Из-за этого «моторизованные крепости», как немцы называют в своих сообщениях танки, могли продвигаться лишь ценой огромных усилий и тяжелых потерь. Германские газеты заполнены длинными списками погибших танкистов и солдат моторизованных войск.
Во многих странах растёт сочувствие к жителям СССР, которые отдают все силы борьбы против жестокого агрессора. Об этом много пишут в Великобритании. Эти статьи внимательно читает Клементина Черчилль.
Пораженный этим увлечением Уинстон Черчилль писал советскому послу в Лондоне Ивану Майскому, что его супруга «совершенно советизировалась. Только и говорит о советском Красном Кресте, о Красной Армии…»
Внимание этой женщины к России было не праздным. «Я получила письмо от группы женщин, мужья и сыновья которых служили в английской армии, – вспоминала Клементина. – Они настаивали на открытии второго фронта. Я тогда подумала: если эти женщины требуют второго фронта, то есть готовы рисковать жизнью своих любимых, – значит, мы должны немедленно помочь России.
Я показала полученное письмо моему мужу. Он ответил, что до второго фронта еще очень далеко… Тут мне пришла в голову мысль о фонде Красного Креста…»
Благодаря усилиям Клементины Черчилль был создан Фонд помощи России Британского Красного Креста и ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Но чаще его называли Фондом миссис Черчилль. Она сделал первый взнос и призвала других, в том числе членов британского правительства, последовать ее примеру. Клементина обратилась к рядовым британцам с просьбой поддержать ее начинание, и они это сделали.
За годы работы Фонд собрал около 8 миллионов фунтов стерлингов. На эти средства в СССР поставлялись медикаменты и медицинское оборудование; хирургические инструменты и рентгеновские установки; продукты питания; одежда и одеяла; протезы для инвалидов.
Усилия Клементины были оценены руководством СССР. В мае 1945 года она была удостоена ордена Трудового Красного Знамени. Примечательно, что Фонд продолжал работать и после того, как супруг госпожи Черчилль в Фултоне произнес антисоветскую речь и началась холодная война.
…Швеция официально сохраняла нейтралитет во Второй мировой войне, однако ее руководство не скрывало своего пристрастия к нацистам. В октябре сорок первого король Густав V отправил письмо Адольфу Гитлеру, в котором не скрывал своих чувств: «Мой дорогой рейхсканцлер! У меня появилась потребность написать Вам открыто по вопросу, который волнует меня и имеет огромнейшее значение для меня и моей страны. Это русский вопрос… Я увидел, какую огромную опасность несет и продолжает нести с собой большевизм не только для нас, в Скандинавии, но и для всей Европы. Поэтому я хочу выразить самую горячую благодарность за то, что Вы решились всеми возможными способами уничтожить эту чуму. Я поздравляю Вас с уже достигнутыми большими успехами… Вы можете быть уверены в том, что я буду делать все, чтобы сохранить существующие между нами хорошие отношения».
Это были не только слова. Швеция снабжала Третий рейх всем необходимым. Туда отправлялись станки, рыболовецкие и торговые суда, автомобили, зенитные орудия и автоматы Bofors. В Германию шла железная руда, подшипники, целлюлоза, пиломатериалы. Все это было крайне необходимо для ее экономики.
Кроме того, Швеция разрешила немцам использовать свои железные дороги для перевозки войск и военных грузов. Ее боевые корабли сопровождали суда Германии в Балтийском море, шведские добровольцы, правда, их было немного, вместе с солдатами вермахта участвовали в боях в Карелии.
Так что шведского нейтралитета не было и в помине…
Дочь Сталина Светлана Аллилуева писала в книге «Двадцать писем к другу»: «В Москву я приехала 28 октября – в тот самый день, когда бомбы попали в Большой театр, в университет на Моховой и в здание ЦК на Старой площади. Отец был в убежище, в Кремле, и я спустилась туда. Такие же комнаты, отделанные деревянными панелями, тот же большой стол с приборами, как и у него в Кунцево, точно такая же мебель. Коменданты гордились тем, как они здорово копировали Ближнюю дачу, считая, что угождают этим отцу. Пришли те же лица, что и всегда, только все теперь в военной форме. Все были возбуждены – только что сообщили, что разведчик, пролетев над Москвой, всюду набросал небольших бомб».
Немецкие самолеты осенью сорок первого часто атаковали Москву. Однако столичная ПВО действовала эффективно – враг нёс большие потери. Один из лучших пилотов люфтваффе обер-лейтенант Ганс Бетхер, вылетавший на боевые задания более шестисот раз раз, признавал: «Из всех вылетов, которые я совершил на Востоке, самыми трудными оказались ночные налеты на Москву. Зенитный огонь был очень интенсивным и велся с пугающей кучностью».
Несмотря на жертвы и разрушения, москвичи не падали духом. После бомбежек они выходили из метро и бомбоубежищ и спешили по своим делам. Дворники убирали битое стекло и вещи, выпавшие из окон. Мчались пожарные машины, спешили к раненым автомобили скорой помощи. Но даже в такое тяжелое время лица людей порой освещались улыбками. Они не уставали верить в лучшее, хотя было очень трудно.
Писатель Михаил Пришвин записал в дневнике: «…мне кажется, что как бы ни был немец велик своими победами, меня лично и вообще лично русского ему никогда не победить».
