Опять биполярный мир? (I)

telegram
Более 60 000 подписчиков!
Подпишитесь на наш Телеграм
Больше аналитики, больше новостей!
Подписаться
dzen
Более 120 000 подписчиков!
Подпишитесь на Яндекс Дзен
Больше аналитики, больше новостей!
Подписаться

События минувшего года без особых оговорок можно назвать тектоническим сдвигом в мировом устройстве. Правительства в развитых странах вязнут в долгах, ненужных войнах, социальных проблемах. Восток устойчив и напорист, Латинская Америка энергична, в Африке есть уверенный экономический рост. Китай же, похоже, начинает захватывать стратегическую инициативу…

Новый лидер мировой экономики

Начну «от противного». Аргументов против китайского лидерства в мировой экономике обычно два.

Первый: структурные отличия китайского хозяйства (где пока низка доля услуг) и развитых стран (где она много выше). Стало быть, Китаю «ещё расти и расти» (и он, замечу, не возражает).

Контраргумент: а не аномальна ли ситуация, когда на финансовый сектор в США, по данным Дж. Стиглица, перед кризисом пришлось 40% всей прибыли, а после кризиса – чуть ли не 70% (такую цифру в октябре 2011 г. привёл М. Хазин)?

Второй аргумент: приводятся показатели, говорящие о значительном отставании КНР от США по индивидуальным доходам, накопленному национальному богатству, объёму «человеческого капитала» и т.п.

Здесь тоже есть понятный контраргумент. В мире вялой экономической динамики само наличие быстрых темпов роста (в том числе доходов населения) даже психологически затмевает накопленные ресурсы, тем более если последние не дают роста и прибыли.

Приведу только два приростных параметра. На Китай в 2009-2010 гг. пришлось более половины всего прироста мирового ВВП. Объём импорта КНР превысил в начале осени 2011 г. 82% от показателя США.

Вместе с исключительно прочным валютно-финансовым положением государства – даже по контрасту – у КНР вполне достаточные основания для равного членства в клубе старых мировых лидеров. Именно лидеров, поскольку финансовый кризис на Западе, на наш взгляд, привел к становлению полицентричного мира уже не как мощной тенденции, а как мирохозяйственной и геополитической реальности.

Лидерские характеристики применительно к КНР давали в истекшем году многие аналитики. Вполне адекватно, например, выражение из доклада Deutsche Bank (весна 2011 г.): «Мировую экономику из рецессии вытянул Китай»,  причем адекватно это выражение в прямом и переносном смысле. «В представлениях многих Китай – уже экономическая и политическая сверхдержава», – пишет известный эксперт по Китаю Р. Кюн [Kuhn, 2011, p. iv].

Весьма распространенный в России скептицизм по поводу места Китая в современном мире (имеющий целый ряд политических, идеологических и социально-психологических причин – в том числе и нашего внутреннего, российского свойства (1)) становится анахронизмом.

Ещё недавно наши международники фиксировали, что «лидирующая роль в переходе от индустриальных к информационно-финансовым обществам (выделено мной. - А.С.) принадлежит странам Запада и прежде всего США» [Воскресенский, с. 35]. Теперь  после финансового кризиса, так и не преодолённого на Западе (и где всё чаще слышны призывы к реиндустриализации), вопрос о лидерстве «переехал» из области количественных сопоставлений в иную плоскость:  политической экономии, ориентации и стратегий развития, мировоззрения и, подчеркну, отношения к мэйнстриму (под ним здесь понимается неолиберализм и доктрина постиндустриального мира), который в конечном счете и стал причиной финансового кризиса в богатейшей стране мира, печатающей резервную валюту. Это отношение (а точнее, его кардинальное изменение) становится вопросом и философским, и идеологическим. И уже не Китаю, а США, по крайней мере в финансово-экономической сфере, больше подходит название «антилидер» [Воскресенский, с. 40], если не «финансовый диверсант».

Угнетающей статике США явственно противостоит вдохновляющая динамика Китая.

По этой причине мэйнстрим – как представление о постиндустриальном (информационно-финансовом) обществе в качестве чуть ли не следующей самостоятельной формации или общего будущего человечества – всего лишь утопия даже применительно к Соединённым Штатам, явно не дотянувшим, как выясняется, до роли глобального банка и информационного центра. Да и нужно ли планете такое устройство в единственном числе? В чём отличия лидера для себя и лидера для других? Центра силы и лидера?

Повторю, что не столь уж существенны в это переломное время количественные отличия обоих лидеров – прежняя иерархия и рейтинги рушатся вместе с мэйнстримом. Принципиально важным стало другое отличие: мощи США, относительно усиленной длительным и сравнительно успешным навязыванием мэйнстрима другим странам (и сдерживанием их развития, особенно если адепты были слишком усердными), и лидерства Китая, адаптировавшего мэйнстрим (едва пряча за своей «спецификой» полезные для других рецепты, в том числе противостояния вредным внешним воздействиям).

Казалось бы, из этой «оборонительной» позиции Китая лидерство прямо не вытекает. Но это – только на первый взгляд. В полицентричном мире мэйнстрим вообще не обязателен (китайцы считают полицентризм ещё и разнообразием социально-экономических систем разных стран) – хотя бы в силу колоссальных различий в благосостоянии и менталитете отдельных стран и регионов, усиленных глобализацией. Где-то есть условия для становления высокотехнологичных укладов (но не обществ!) или их сегментов (2), где-то на повестке дня аграрные реформы, где-то – начальная или повторная индустриализация. Где-то стоит либерализовать экономику, где-то не обойтись без национализаций, государственного планирования и государственного капитализма, исторически одинаково свойственного Гоминьдану и КПК. Китай же «просто» освобождает пространство для эволюционного (спирального) возвращения к большему разнообразию проектов и инструментов из сегодняшней лихорадки битв и танцев за доверие «глобальных» инвесторов. Но уже этого достаточно для признания его лидерства.

Не сумев одолеть мэйнстримом Китай (да и значительную часть зарубежной Азии), Запад начинает сам от него отказываться – в том числе в центральном вопросе о роли государства в экономике. Но отказ этот неполон, и фундамент идеологии Запад изменить не сможет. Что, возможно, к выгоде более всеядного Китая на его неизменно начальной стадии строительства социализма, не проигравшего, в отличие от СССР, этого «-изма» в идеологической борьбе (3) и не пытающегося подменить постиндустриальной «формацией» перспективу более справедливого общественного устройства – более насущную (близкую?) и, конечно же, не исключающую хай-тековского компонента.

Парадокс нынешнего исторического момента ещё и в том, что если на Западе мэйнстрим все чаще атакуют слева (частенько цитируя К. Маркса), то Китай «критикует» Запад по-мэйнстримовски – покупкой (непокупкой) или продажей госдолгов развитых стран, апелляциями к нормам ВТО и т.п. В США кипят страсти по поводу неравномерности распределения доходов, а в КНР готовят инфраструктуру для размещения ценных бумаг зарубежных эмитентов, при этом китайские мультимиллионеры отъезжают в США и Канаду, в том числе для того, чтобы учить детей в заведениях с менее жёсткими экзаменами. В этом «доме Облонских» Китаю, по-видимому, достанутся и строительные контракты в Ливии, исполнение которых было прервано в начале 2011 г. – в том числе в обмен на массированные покупки европейских бумаг.

В результате КНР преодолевает мэйнстрим (и Запад?) в дэнсяопиновском стиле – «без лишних споров» и «без лишнего блеска» (таогуан янхуэй) – не стрелять же из марксистского или конфуцианского калибра по пустеющей оболочке мэйнстрима, становящегося просто политико-деловым диалектом. А универсалистской претензии мэйнстрима предъявляются просто конкретные и оттого особенно убедительные возражения – в виде свободных денег, доступа на китайский рынок, закупок авиалайнеров и т.п.

Наблюдается и ещё один парадокс. Всё более рыночный Китай встречает всё большее отторжение в США – даже у либералов (демократов). Похоже, дело не только в теориях и принципах, а просто в меняющемся соотношении сил и нежелании США подвинуться, уступая или деля с КНР достаточно честно заработанные ею позиции.

По этой причине китайцы всё менее терпеливо выслушивают инвективы по части чрезмерной бережливости или «непонимании» того, что спрос – главный двигатель экономики. А между тем их последовательное «кейнсианство» (в отличие от «непоследовательного» кейнсианства Б. Обамы) – предмет очевидной зависти американских либералов – П. Кругмана, Р. Райха и Дж. Стиглица (4), хотя, как мы понимаем, не в одном кейнсианстве секрет успехов Китая. А минувший саммит «двадцатки» призвал к бережливости уже США, окончательно запутав дело. 

Так уж получается, что после кризиса возникла и развивается «новая биполярность» современного мира: в ней США уже не могут, а Китай вроде бы ещё и не хочет выполнять лидерские функции в одиночку. 

Надо сказать, лидерству Китая (как внутреннему самоощущению) способствует и сопутствует сама динамика изменений в посткризисном соотношении сил, разрушение старых иерархий и (высокая) самооценка (5). При этом рекомендации западных ученых по части выхода из кризиса могут быть вполне пригодными, оставляя за Западом «теоретический» приоритет. Но китайцы не особенно охочи до лавров теоретиков в идеологически замкнутом, унылом и односторонне рыночном дискурсе. Просто воплощение в жизнь разумных рекомендаций тех же американских экономистов-либералов кажется мне более вероятным в Китае, чем на Западе (6).

Нельзя не видеть всей остроты проблем, стоящих перед Китаем. Та же задача расширения внутреннего рынка и спроса, помимо создания инфраструктуры (в чём китайцы успешны, хотя не обошлось без крупных сбоев, в частности в строительстве скоростных железных дорог), по-видимому, потребует очень энергичного и масштабного манёвра, напоминающего «великое сжатие» (7) в США. Однако если в Китае к такому манёвру в течение нескольких грядущих пятилеток КПК довольно жестко вынуждают и внутренние обстоятельства, и более государственный взгляд на мир, и уже приобретенные статусные характеристики, то в США возможное возобновление экономического роста просто позволит отложить решение проблемы на неопределённое будущее.

Не буду пропагандировать китайскую модель как образец для России: то, что нам следование мэйнстриму не помогло, не означает готовности к китайскому пути. Просто размышляя о двух лидерах и их опыте, можно подумать об экстенсивном и интенсивном (а также грязном и экологичном) начале в хозяйстве США и Китая, например, в контексте их столь разной обеспеченности природными ресурсами и землёй в историческом разрезе и перспективе. Можно задаться вопросом о том, где больше капитализма в классическом смысле слова (как расширенного воспроизводства, сбережения и накопления), или противопоставить «разрушителей» с Уолл-стрит и «созидателей» с китайских фабрик, выпускающих электровелосипеды, фотоэлектрические панели или светодиоды – как типичных представителей хозяйств двух стран. Можно подумать и о приобщении России к мировому инновационному укладу, и о нашей стране как партнёре и участнике модернизации в Азии. Однако это – задачи, выходящие за рамки короткой статьи.

Важно другое – зафиксировать дополнительный простор для поисков в области экономической теории и практики, который открывают новая биполярность и угасание мэйнстрима для других участников мировой экономики. Если, конечно, у них есть готовность к такому поиску.

Напомню лишь, что норма накопления в России на 40% ниже её уровня в развитых странах, вдвое ниже, чем в Индии, и вчетверо ниже, чем в КНР. Ещё и по этой причине «китайская модель» нам пока не ориентир.

(Окончание следует)

(1) В нашем сознании особенно плохо укладывается мысль о том, что вроде бы похожий в прошлом на СССР Китай столь «легко» справился с созданием рынка, модернизацией и пр. 

(2) О малочисленности сектора и очень скромном вкладе высоких технологий в ВВП и занятость даже в США не раз писали П. Кругман и Р. Райх.

(3) Пункт о том, что Китай придерживается социализма, включён даже в финальный документ переговоров с ВТО.

(4) При этом перечисленные учёные (все, заметим, фритредеры) в один голос осуждают Пекин за «заниженный» курс юаня.

(5) По поводу одного из пунктов дэновского наследия – необходимости скромного поведения на внешней арене (уже упоминавшееся выражение «таогуан янхуэй») – в сегодняшнем Китае не утихают горячие дискуссии.

(6) Любопытно, что и П. Кругман, и Р. Райх, и Дж. Стиглиц сетуют на свою невостребованность в экономическом штабе Б. Обамы.

(7) Этим выражением П. Кругман характеризует резкое усиление равномерности в распределении доходов в США в 1940-1950-е годы в результате воплощения идеологии «нового курса». К такому манёвру в США наших дней призывают и другие американские экономисты-либералы.

Оцените статью
0.0
telegram
Более 60 000 подписчиков!
Подпишитесь на наш Телеграм
Больше аналитики, больше новостей!
Подписаться
dzen
Более 120 000 подписчиков!
Подпишитесь на Яндекс Дзен
Больше аналитики, больше новостей!
Подписаться