Июнь сорок первого – предтеча войны, ее мрачное дыхание. Хотя газеты по-прежнему дышали спокойствием, люди беспокоились все сильнее – тревогу они высказывали в разговорах, мыслях, дневниках. Некоторые и вовсе считали, что война уже на пороге. Среди них – 18-летний москвич Лев Федотов, школьный приятель писателя Юрия Трифонова. Он писал: «По моим расчетам… если Германия действительно готовится напасть на нас, война должна вспыхнуть именно в эти числа этого месяца или же в первые числа июля; ибо ясно, что германцы будут стремиться окончить войну до морозов…»
В начале июня в издательстве Народного комиссариата обороны вышел «Краткий русско-немецкий военный разговорник». На нем значилась ремарка – «для бойца и младшего командира». Книжечка изобиловала необходимыми во время боевых действий, фразами, например «где находятся немецкие части?» или «назовите номер вашего полка!».
Разговорник явно предназначался тем, кто намеревался действовать в незнакомой стране. В нем есть такие вопросы: «Где полиция?», «Где бургомистр?», «Как называется этот лес?», «Покажите дорогу на село!» Самая красноречивая фраза разговорника: «Bald kommt die Rote Armee!» – «Скоро придет Красная армия!»
Примерно в то же время вышли еще два военных разговорника – русско-венгерский и русско-финский. Это тоже дало большую пищу для размышлений…
Из дневника поэтессы Ольги Берггольц: «О, как мало времени осталось на жизнь и ничтожнейше мало – на расцвет ее, которого, собственно, еще не было. А когда же дети? Надо, чтоб были и дети. Надо до детей успеть написать роман, обеспечиться... А надо всем этим – близкая, нависающая, почти неотвратимая война».
14 июня в газетах появилось «Сообщение ТАСС», в котором, в частности, говорилось: «…по данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы».
В том же сообщении предполагалось, что переброска германских войск на восток связана, «надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям…»
Публикация была, как таблетка от боли. На какое-то время она успокоила людей, но потом тревога вернулась.
Немецкая пресса и официальные лица Германии никак не прореагировали на «Сообщение ТАСС». В Берлине все уже решили. В тот же день, 14 июня, Гитлер собрал в Берлине высших командиров вермахта, чтобы объявить о нападении на Россию. Он признался, что не силах победить Англию. Поэтому, чтобы прийти к миру, следует добиться победоносного окончания войны Европе. Для этого необходимо разгромить Россию.
Присутствовавшие на совещании военные молча выслушали неубедительные доводы Гитлера и молча, в раздумье разошлись. Наверняка их угнетали тяжелые мысли.
«Русские без особого труда будут отброшены, – записал 16 июня Йозеф Геббельс. – Фюрер рассчитывает закончить эту операцию примерно в четыре месяца… Москва хочет воздержаться от войны до тех пор, пока Европа не устанет и не истечет кровью. Тогда пожелал бы выступить Сталин, большевизировать Европу и вступить в управление ею. Но его расчет будет перечеркнут. Наша операция подготовлена так, насколько это вообще человечески возможно».
17 июня на стол Сталина легло агентурное сообщение из Берлина. Источник из штаба германской авиации докладывал, что все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время… «Объектами налетов германской авиации в первую очередь явятся: электростанция "Свирь-3", московские заводы, производящие отдельные части к самолетам (электрооборудование, шарикоподшипники, покрышки), а также авторемонтные мастерские…»
Сталин, который в преддверии войны получал множество подобных сообщений, раздраженно вывел на полях донесения: «Товарищу Меркулову (нарком Государственной безопасности. – В.Б.). Может послать ваш "источник" из штаба германской авиации к ... матери. Это не источник, а дезинформатор. И.С.»
18 июня посол СССР в Великобритании Иван Майский размышлял на страницах дневника: «Концентрации германских войск на наших границах отрицать не приходится, но мне кажется, что это скорее один из гитлеровских ходов в «войне нервов». Не исключено, что Гитлер может предъявить к нам какие-либо требования, – в отношении снабжения, торговли, наконец, политики – и для придания большего веса своим требованиям создает соответствующую психологическую обстановку. Но война? Нападение? Атака?.. Не могу поверить!»
В последний мирный день в помещении Центрального клуба Красной армии Минска артисты МХАТ, гастролировавшие в Белоруссии, играли «Тартюф» Мольера. Зал был переполнен, среди зрителей был командующий Западным военным округом генерал армии Дмитрий Павлов. Через месяц его, орденоносца, Героя Советского Союза обвинят во всех смертных грехах и расстреляют, как изменника Родины…
Константин Симонов в романе «Живые и мёртвые» писал: «Казалось бы, все давно ждали войны, но все-таки в последнюю минуту она обрушилась как снег на голову; очевидно, вполне приготовить себя заранее к такому огромному несчастью вообще невозможно».
Так и произошло в первый день Великой Отечественной.
Как известно, 22-го июня с обращением к советскому народу выступил нарком иностранных дел Вячеслав Молотов. Для многих это стало неожиданностью. Сталин был безоговорочным лидером, пользовался доверием миллионов и считалось, что именно он должен был сообщить о постигшем страну несчастье.
Однако вождь отказался. Позднее его соратники объясняли это тем, что он не захотел выступать якобы потому, что не имел точных данных о положении на фронтах.
Есть и другая версия: Сталин был ошеломлен происходящим и хотел прийти в себя, собраться с мыслями и выработать стратегию дальнейших действий.
…В Берлине звучали фанфары, и военные корреспонденты Третьего рейха, захлебываясь от восторга, сообщали победные реляции. Но очень быстро немцы поняли, что кампания в России несравнима с войнами в Европе. Там преимущество германской армии было неоспоримо, к тому же французы, голландцы, бельгийцы и другие соперники вермахта не хотели воевать и при первом удобном случае сдавались в плен. У красноармейцев настрой был совершенно иной.
В записях немецких военных уже в первые дни Великой Отечественной появилась тревога. Мелькали выражения «русские не думают об отступлении», «обстановка серьезно обострилась», «противник перешёл к активным действиям», «русские сражаются упорно и ожесточённо».
«Уже сражения июня 1941 г. показали нам, что представляет собой новая советская армия, – писал начальник штаба 4-й армии, наступавшей в Белоруссии, генерал Гюнтер Блюментрит. – Мы теряли в боях до пятидесяти процентов личного состава. Пограничники и женщины защищали старую крепость в Бресте свыше недели (на самом деле гораздо больше. – В.Б.), сражаясь до последнего предела, несмотря на обстрел наших самых тяжелых орудий и бомбежек с воздуха. Наши войска скоро узнали, что значит сражаться против русских...»
В первые дни войны печаль соседствовала с… радостью. Многие были уверены в силе Красной армии и надеялись, что скоро она вступит в Берлин. Слыша это, убеленные сединами, участники Первой лишь грустно усмехались. В июле 1914 года и они верили, что через несколько месяцев будут маршировать по столице Германии.
Настанет день, скажи – неумолимо,
Когда, закончив ратные труды,
По улицам сраженного Берлина
Пройдут бойцов суровые ряды.
От злобы побежденных и от лести
Своим значением ограждены,
Они ни шуткой, ни любимой песней
Не разрядят нависшей тишины…
Эти строки Илья Эренбург написал, когда немецкая армия ещё повсюду наступала.
