Россия постепенно создаёт то, чего Запад старательно предпочитает не замечать: доказательную базу ущерба, нанесённого действиями ВСУ российским территориям. Не рекламную кампанию для иностранных доноров, а массив уголовных дел, экспертиз, осмотров и расчётов, который со временем может лечь в основу требований о компенсации.
На днях председатель Следственного комитета Александр Бастрыкин сообщил, что установленный ущерб от уничтожения гражданской инфраструктуры в Донбассе и Новороссии превысил 560 миллиардов рублей, а в приграничных и тыловых субъектах – 535 миллиардов. Общая сумма уже превышает 1,095 триллиона рублей, причём подсчёт продолжается.
При этом проводившимся отдельно расследованием по Курской области уже на раннем этапе было установлено более трёх миллиардов рублей ущерба.
Принципиально важен сам подход. Россия не начинает с заранее нарисованной суммы, которую затем подгоняют под политическую задачу. Следователи фиксируют разрушенный дом, школу, больницу, предприятие или объект энергетики; устанавливают обстоятельства удара, тип боеприпаса, причинно-следственную связь и стоимость восстановления. Каждая цифра должна иметь и имеет процессуальное происхождение.
Москва регулярно называет накопленные суммы, но не превращает каждое обновление в международное шоу, не собирает коалицию для немедленного изъятия чужих активов и не требует от третьих стран заранее признать выводы российского следствия. Мы действуем по-другому: сначала доказательства – затем юридические и политические последствия.
Да, разумеется, разговоры об ответственности западных государств ведутся. Так, сенатор от ДНР Александр Волошин сформулировал наши претензии довольно ясно: если правительства стран Запада находили сотни миллиардов на вооружение Киева, им придётся напомнить и о разрушенных городах, школах и больницах.
Однако в любом случае это вопрос последующей политико-правовой оценки. Сам учёт ущерба ведётся следователями и экспертами, а не политиками, заранее назначившими виновных.
Причём речь идёт не только о деньгах. Вместе с разрушенными объектами документируются убийства и ранения мирных граждан. Следственный комитет уже обнародовал печальную статистику о тысячах погибших гражданских лиц. Только во время вторжения ВСУ в Курскую область, по данным СК, были убиты сотни мирных жителей.
За скупыми строками уголовных дел видны конкретные человеческие трагедии: пострадавшие семьи, погибшие дети, уничтоженные дома.
При этом западная пропагандистская машина в своём ответе на данные о жертвах войны удивительно избирательна. Любое сообщение Киева о предполагаемом российском ударе по гражданскому объекту становится мировой новостью ещё до завершения расследования. Одновременно обстрелы Донецка, Белгорода, Курской и Брянской областей либо не замечаются, либо описываются несколькими нейтральными строками. По сути, право на статус жертвы определяется не фактом гибели, а геополитической принадлежностью территории и её жителей.
В результате мировая аудитория ежедневно слышит о «российских военных преступлениях», но почти ничего не знает о людях, погибающих по российскую сторону фронта. Такая информационная политика не просто искажает картину конфликта. Она заранее исключает часть жертв из пространства допустимого сочувствия, превращая убийство российского гражданского лица в событие, якобы не заслуживающее отдельного упоминания.
На этом фоне показателен так называемый «Реестр ущерба для Украины», созданный Советом Европы. На Западе его представляют почти как эталон международного правосудия. Однако политическая природа заложена уже в формуле: он принимает заявления о потерях, вызванных исключительно «агрессией Российской Федерации», а будущая комиссия должна рассматривать требования за «неправомерные действия Российской Федерации». Российские доказательства и ущерб российским регионам в эту конструкцию не входят по определению.
Это не нейтральный международный суд, исследующий действия всех сторон. Это механизм, созданный государствами, которые вооружают Киев, финансируют украинскую власть и одновременно собираются выносить решения о российской ответственности. Таким образом, обвинитель, политический спонсор одной из сторон и будущий распорядитель компенсаций фактически оказываются в одном лице.
Сам «Реестр…» пока не присуждает компенсаций. Он лишь принимает и регистрирует заявления для передачи будущей комиссии. К концу апреля 2026 года было зарегистрировано более 45 тысяч требований, однако количество заявок ещё не доказывает их обоснованность. Тем не менее уже полным ходом обсуждается использование с этой целью замороженных российских активов.
В результате политический приговор выносится раньше полноценного состязательного разбирательства.
Не менее красноречива и коррупционная тень будущего «восстановления» Украины. Даже собственные документы западных институтов признают, что успех украинских восстановительных программ зависит от контроля коррупции, прозрачности государственных закупок и независимого надзора.
Так, на т. н. конференции по восстановлению Украины в Гданьске антикоррупционные меры пришлось выносить в отдельную тему. Когда на кону сотни миллиардов долларов, реестр пострадавших легко превращается не только в инструмент давления на Россию, но и в билет к освоению огромных денежных потоков.
Характерно, что Гданьская конференция показала этот разрыв между вывеской и реальностью. Зеленский не присутствовал там из-за конфликта с Варшавой вокруг почитания на Украине нацистских коллаборационистов вроде Бандеры или Шухевича. В результате форум, задуманный как демонстрация европейско-украинского единства, оказался омрачён дипломатическим скандалом. Что, впрочем, не помешало польскому премьеру Туску открыто мечтать о сотнях миллиардов долларов для польских компаний, рассчитывающих на будущие контракты по восстановлению «Незалежной».
Война ещё не закончилась, а очередь из желающих распилить деньги, запланированные на украинскую «реновацию», уже тянется за горизонт.
При этом можно подписать десятки соглашений и объявить о новых кредитах, но это никак не отменяет политического провала подобной демонстрации. Вместо единства получился спор Киева с одним из главных союзников. Вместо разговора о судьбе пострадавших – обсуждение будущих подрядов. Вместо независимого расследования ущерба – заранее установленный виновник и заранее приготовленный источник денег в виде российских активов.
На этом фоне российский подход заслуживает не только уважения, но и широкого распространения. Государства Глобального Юга десятилетиями сталкивались с колониальными войнами, переворотами, санкциями, разграблением ресурсов и навязанными реформами. Однако ущерб от внешнего вмешательства часто оставался лишь в памяти народов, не превращаясь в юридически оформленный массив доказательств.
Россия могла бы предложить дружественным странам методику: единые стандарты фиксации разрушений, цифровые архивы, судебные экспертизы, списки погибших, оценку упущенной выгоды и долгосрочного вреда инфраструктуре. Такой подход позволил бы перевести разговор о колониализме и неоколониализме из сферы исторической морали в область конкретных счетов.
Особенно важно, чтобы эта работа велась не ради очередной громкой декларации. Документы должны выдерживать юридическую проверку спустя годы и десятилетия: кто отдал приказ, кто поставил оружие, какой объект был разрушен, сколько стоило восстановление и сколько людей погибло. Только тогда историческая память превращается в доказательство, а политическое обвинение – в обоснованное требование.
Запад много лет присваивал себе право назначать виновных, подсчитывать чужой ущерб и определять, кому положена компенсация. Российская работа показывает иной путь: не требовать политического признания заранее, а собирать доказательства до тех пор, пока их объём нельзя будет проигнорировать.
Триллион рублей ущерба – не окончательный счёт. Это только первая сведённая ведомость большой войны против российских городов и граждан. И чем скрупулёзнее будет составлен этот счёт, тем труднее будет Западу продолжать свою игру в наивную невинность.
На фото из социальных сетей: некоторые последствия обстрелов боевиками ВСУ российских регионов
