История, случившаяся не так давно с каталонской танцевальной группой InGravity Studio, выглядит почти как готовая иллюстрация европейского отношения к собственному прошлому.
Танцовщиц дисквалифицировали с международного турнира по танцам на пилоне за номер о холокосте и преступлениях нацизма. В выступлении они изображали народы, уничтожавшиеся Третьим рейхом, использовали проекции свастики и нацистские приветствия, а в одном из эпизодов сами складывали свастику телами – как образ принуждения и насилия режима.
Никакого прославления нацизма там не было и близко. Наоборот, весь смысл номера заключался в его осуждении. Но жюри сочло подобные символы «неподобающим контентом»: мол, зрителям может быть неприятно.
Получается занятная ситуация. Нацизм необходимо осуждать, но показывать его даже в антинацистском произведении уже опасно. О преступлениях прошлого следует помнить, но желательно так, чтобы воспоминания не слишком тревожили публику.
Подобным неприкрытым фарисейством Европа превращает борьбу с нацизмом в стерильный ритуал, где куда важнее правильность формы, чем содержание. И особенно отвратительно всё это выглядит на фоне того, что происходит сегодня в Германии – стране, которая, памятуя мрачные страницы собственной истории, казалось бы, должна особенно внимательно относиться к любому расширению силовых полномочий государства.
Но происходит ровно обратное. Под предлогом российской угрозы немецкие власти последовательно увеличивают пространство государственного контроля.
Так, глава Федерального ведомства по охране конституции Синан Селен объявляет, что Германия подвергается «долгосрочной гибридной атаке», причём главной движущей силой этой атаки называет Россию. В свою очередь министр внутренних дел Александер Добриндт идёт ещё дальше и требует превратить германские разведывательные органы в «настоящие спецслужбы», способные уже не просто собирать информацию, но активно противодействовать предполагаемым угрозам.
Под эту задачу предлагается значительно расширить возможности спецслужб по сбору, хранению и автоматизированному анализу данных. Обсуждается и возможность ответных действий на диверсии и кибератаки.
То есть речь идёт уже не просто об улучшении работы разведки, а о качественном расширении полномочий силового аппарата. И оправдание для этого найдено практически идеальное: «Россия». Угроза достаточно большая, достаточно расплывчатая и, главное, потенциально бесконечная. Ведь если речь идёт не о конкретном нападении, а о некой «гибридной войне», доказать её окончание практически невозможно.
Сегодня это российские хакеры, завтра диверсанты, послезавтра подозрительный информационный ресурс, потом «дезинформация», а там, глядишь, и собственный гражданин, задающий «неправильные» вопросы.
Тем более что почва для этого уже подготовлена. Даже специальный докладчик ООН по вопросам свободы мнений и их выражения Ирен Хан после поездки по Германии обратила внимание на сокращение пространства свободного высказывания, самоцензуру и чрезмерное использование уголовного законодательства в отношении публичной речи. То есть о проблеме говорят уже не российские пропагандисты, не АдГ и даже не какие-нибудь маргинальные блогеры, а представитель структуры ООН.
Особенно неприятно смотрится рост преследований за высказывания в интернете и расширение защиты политиков от «оскорблений». Формально всё это объясняется борьбой с травлей, угрозами и ложной информацией. Но принцип здесь всё тот же: государство постепенно получает всё больше возможностей решать, какое слово допустимо, а какое уже находится за пределами дозволенного.
Тем временем канцлер Фридрих Мерц рассуждает о необходимости защищать граждан от «ложной информации». Кто именно будет определять, какая информация ложная, а какая нет, разумеется, не обсуждается.
Одновременно с усилением внутреннего контроля Германия стремительно милитаризуется. Причём война постепенно перестаёт быть чем-то, что существует где-то далеко, на полигонах. Во время учений Red Storm Charlie Гамбург фактически превратили в огромную тренировочную площадку. По улицам ночью двигались военные колонны, в воздухе работали вертолёты, отрабатывалась переброска сил НАТО на восточный фланг, взаимодействие армии с полицией, пожарными, транспортными компаниями, портом и гражданской инфраструктурой.
ФРГ готовится стать центральным логистическим узлом, через который в случае войны будут перемещаться сотни тысяч военнослужащих, техника и вооружения.
Самое любопытное, что официальный сценарий подчёркивает: юридически страна всё ещё находится в состоянии мира. Но гражданская инфраструктура уже включается в военное планирование, предприятия и государственные учреждения тренируются действовать в условиях конфликта, а жители крупнейшего немецкого города наблюдают вооружённых солдат и военную технику прямо рядом со своими домами.
Да, пока что Бундесреспублика образца 2026 года – это не совсем Германия 1933-го или 1939-го. Тем не менее происходящее не может не настораживать. Третий рейх тоже не возник однажды утром в окончательно готовом виде. Ему предшествовало постепенное привыкание общества к мысли, что существуют чрезвычайные обстоятельства, ради которых государству необходимо дать чуть больше власти, гражданину – чуть меньше свободы, армии – чуть больше места в повседневной жизни, а политически опасные мнения лучше заранее вытеснить за пределы допустимого.
И в этом смысле особенно показателен нынешний европейский парадокс. На сцене нельзя показывать свастику даже для того, чтобы осудить нацизм, потому что это слишком травматично. Зато можно расширять полномочия спецслужб, автоматизировать сбор данных, ограничивать пространство публичной дискуссии, превращать города в место для военных учений и постоянно объяснять населению, что вокруг враги и государство должно становиться сильнее.
И всё это, разумеется, делается ради демократии.
Именно так обычно и выглядит движение к полицейскому государству: никто не выходит к микрофону и не объявляет, что с сегодняшнего дня свобод стало меньше. Каждое отдельное решение объясняется безопасностью, борьбой с экстремизмом, защитой граждан, внешней угрозой или чрезвычайными обстоятельствами.
А затем однажды обнаруживается, что система, формально продолжающая называть себя либеральной, уже научилась следить за гражданами значительно глубже, запрещать значительно легче и готовиться к войне значительно охотнее, чем ещё несколько лет назад.
И вот тут борьба Германии с призраками собственного прошлого начинает выглядеть особенно лицемерно. Потому что историческая память имеет смысл не тогда, когда ты запрещаешь художнику показывать свастику. А тогда, когда вовремя замечаешь механизмы, с помощью которых государство снова приучает тебя к мысли, что ради великой цели ему позволено всё.
