Не секрет, что западная информационная машина особенно любит истории, в которых отдельное событие можно быстро превратить в символ грядущей катастрофы. Причём, чем тревожнее картинка, тем меньше возникает желания разбираться в деталях.
Вот и нынешняя ситуация с якобы российским ударом по украинскому локомотиву возле польской границы буквально за сутки превратилась в Германии и соседних странах едва ли не в репетицию нападения России на НАТО.
Так, очевидцы случившегося рассказывают, как их поезд несколько раз эвакуировали по дороге в Польшу, после чего неизвестный дрон действительно поразил локомотив. Никто не погиб. Тем не менее западных мифотворцев это не остановило, и они тут же принялись раскручивать истерию в духе «Россия бьёт по пассажирским поездам», «война приближается к польской границе», «следующей может стать территория ЕС».
При этом куда менее охотно обсуждается банальная военная логика происходящего. Железная дорога на Украине давно является важнейшим элементом военной логистики. По ней перевозятся техника, боеприпасы, горючее, личный состав. И потому локомотивный парк для российской армии представляет вполне очевидную цель, особенно теперь, когда точность и дальность беспилотных систем позволяют систематически бить уже не только по крупным железнодорожным узлам, но и по самому подвижному составу.
Однако в немецкой прессе акцент совершенно иной. Особый драматизм истории придало то обстоятельство, что примерно в это же время из Киева в сторону Польши ехал специальный поезд с советником канцлера Мерца Гюнтером Зауттером, экс-премьером Британии Борисом Джонсоном, европейскими чиновниками, депутатами и дипломатами.
И вот здесь начинается самое интересное. VIP-состав с европейскими пассажирами никак в инциденте не пострадал. Удар пришёлся по другому поезду на соседней линии. Но информационная конструкция уже готова: Россия якобы нацеливалась именно на европейских лидеров. Целилась, но промахнулась, получается.
Германский журнал Spiegel подробно рассказывает о ночной остановке, эвакуации и близости российского удара. Другие СМИ идут ещё дальше, обсуждая, не пыталась ли Москва таким образом «послать сигнал» непосредственно западным политикам.
Согласитесь, ещё немного – и можно будет рассказывать, что президент Путин лично отслеживал вагон Бориса Джонсона по карте. Сам Джонсон, впрочем, времени зря не теряет. Едва история с поездом попала в заголовки, бывший британский премьер тут же потребовал забрать российские замороженные активы, передать их Украине и срочно усилить украинскую ПВО.
Логика замечательная. Дрон ударил по локомотиву – значит, нужно конфисковать 140 миллиардов евро российских денег. Причём об отсутствии пострадавших и любых доказательств причастности России к случившемуся можно упомянуть где-нибудь потом, мелким шрифтом. А лучше и вовсе не упоминать.
В свою очередь польский премьер Дональд Туск уже предупреждает, что России якобы может быть мало украинской железной дороги и следующим объектом дестабилизации станет польская инфраструктура. По его словам, Варшаве следует готовиться к возможным атакам на железные дороги и предприятия.
И вот из одного конкретного эпизода постепенно собирается совершенно иная картина:
Россия (читай: противник) уже практически у ворот. Сегодня локомотив в двух километрах от Польши, завтра диверсия на польской железной дороге, послезавтра – предприятие ВПК, а там, глядишь, и большая война.
Подобная риторика звучит сейчас практически непрерывно. Одни говорят о российской «проверке» НАТО, другие – об угрозе приграничной инфраструктуре, третьи – о необходимости заранее готовить население к войне, четвёртые требуют ещё больше оружия и ещё меньше ограничений на его использование.
Но главная проблема в другом. Чем чаще европейцу объясняют, что война практически неизбежна, тем легче ему продать новые военные бюджеты, размещение дополнительных вооружений, рост расходов на безопасность и дальнейшую милитаризацию государства.
Страх вообще замечательный политический ресурс. Особенно когда его можно поддерживать практически ежедневно.
Тут каждое лыко в строку: дрон возле границы – Россия нападет на Польшу, повреждённый кабель на балтийском дне – гибридная война, неизвестный беспилотник в Лейпциге – рука Кремля, пожар на подстанции – российская диверсия. И каждый следующий эпизод воспринимается уже не сам по себе, а как ещё одно подтверждение заранее сформированной картины.
Именно поэтому нынешняя истерия выглядит особенно примечательно ещё и с точки зрения тайминга. На этой неделе в России, как известно, проходят выборы в Государственную думу. И было бы наивно полагать, что столь плотный поток разговоров на Западе о неизбежности большой войны существует в полном информационном вакууме.
Даже если предположить отсутствие в Европе единой скоординированной информационной политики, эффект подобной кампании вполне очевиден: российскому избирателю накануне голосования демонстрируется простая причинно-следственная конструкция – якобы существующая непосредственная взаимосвязь между политическим курсом страны и неизбежностью нового мирового конфликта. Мол, голосуешь «за Путина», получишь войну.
Так рождается вполне определённая психологическая рамка. И вот это уже гораздо интереснее любой истории с локомотивом. Почему? Да потому что предвоенная, не побоюсь этого слова, пропаганда работает именно так. Она не обязательно говорит, что война начнётся завтра, но создаёт стойкое ощущение, что другого будущего быть просто не может.
Европейцу объясняют: готовься, Россия придёт. Россиянину из того же информационного потока предлагается другой вывод: продолжение нынешнего противостояния неизбежно закончится столкновением со всей Европой. И чем нервознее становится международная обстановка, тем легче такие конструкции укладываются в сознании.
Разумеется, реальный риск эскалации существует. Было бы странно отрицать его после нескольких лет войны, всё более дальнобойных ударов и всё более прямого вовлечения европейских государств в поддержку Киева.
Но есть огромная разница между оценкой риска и сознательным превращением любого эпизода в ещё одну главу истории о грядущей третьей мировой. А именно этим сегодня, судя по всему, и занимается значительная часть европейской информационной машины.
